Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский Страница 40

— Ни слова больше. Иначе наш заговор не удастся. Подумайте о моем предложении. Подумаете?

И он многозначительно посмотрел Ежикову в глаза.

— Хорошо, я подумаю, — растерянно проговорила вдовушка.

В столовой, после закуски, чая, отрывочных разговоров о пустяках и многочисленных рюмок ликеру, Модерни, сжигая Настеньку пристальным взором, потихоньку, под столом, наступал ей на ногу и в то же время трепал Ежикова по плечу:

— Ах ты, ежиная порода... Собачья старость! Ну, не сердись, не сердись... Настасья Михайловна наш общий друг. Ведь правда?

— Я не знаю, как это? — смущенно говорила Настенька.

— Ты, Валентин, как сказать, шутник и все.

— Молодец, Венедикт Иванович! Молодец! — твердил Модерни. — Эдакий сердцеед!.. Посмотрите, Настасья Михайловна, какой у него профиль! А усы, усы!.. Нет, вы его еще мало знаете. Под маской робости могут скрываться демонические страсти... Однако пора — мы засиделись.

Несмотря на выпитый ликер, Модерни гибким, стальным движением поднялся с места, подошел к хозяйке и, прощаясь одним наклоном головы, произнес:

— Madame! Я надеюсь, что вы разрешите мне хотя бы изредка навещать вас вместе с моим другом?

Ежиков бегал по всей квартире, разыскивая свою меховую стариковскую шапку, а Модерни, впиваясь поцелуем в руку Настеньки, говорил:

— Завтра в восемь? Да? Я безумно люблю вас.

Это «безумно» было произнесено таким жгучим тоном, так «по-вяльцевски», что вдовушка не выдержала, вся закраснелась и, приблизив к нему свое лицо, сказала быстро, глухим голосом: — Хорошо, я приду, сумасшедший...

И, повернувшись, скользнула в гостиную.

— Венедикт Иваныч, Венедикт Иваныч, — звала она, — нашли вы свою шапку?

— Нашел, здесь вместе с шубой... как сказать... вечно куда-нибудь запропастится, и все.

Модерни быстро прошел в переднюю.

— Я жду вас, господа, до свиданья! — звонким, веселым голосом крикнула Настенька, не выходя из полумрака гостиной.

Через две минуты, сидя на извозчике, Модерни уже не обнимал приятеля за талию, а говорил ему усталым, суховатым тоном:

— Какой ты, однако, наивный, Ежшце! Нельзя же сразу добиться того, что тебе самому было трудно сделать за пять лет.

Вот подожди, можно будет исподволь. Но, по правде сказать, я не понимаю твоего выбора и даже искренно советовал бы тебе выбросить всю эту ерунду из головы... Настенька тебе совсем не пара. Ну, поезжай куда-нибудь за границу, что ли... Освежись!

ПОРУЧИК АМУРЧИК

Поручик захолустного батальона Иван Ильич Амурчик был страшно недоволен своею фамилией. Она не давала ему покоя, мешала ему спать, наводила на самые пессимистические размышления.

«Нет, все кончено, карьера загублена навеки! — думал он однажды, лежа в своей комнате на жестком, как камень, диване. — Амурчик — ведь это свинство! Это целый скандал! Это, по меньшей мере, неприлично, неприлично до глупости! Ну какой же там черт станет заботиться о производстве в высшие чины какого-то, с позволения сказать, Амурчика?! Нет, уж Амурчик дальше капитана не пойдет, а то и просто умрет поручиком. Право, Амурчикам лучше не родиться на свет! Ведь если рассудить, то разве возможно такое сопоставление: генерал Амурчик или даже — полковник Амурчик? Тьфу, какая мерзость, ужасно! Есть, положим, у нас штабс-капитан Горшок и прапорщик Ижица, но это ничуть не скверно, это даже оригинально, это, наконец, похоже на шик».

«Впрочем, почему уж так неприличен Амурчик, — попробовал он себя утешить немного погодя. — Почему, например, Ижица считается бонтоннее Амурчика? Положим, Ижица богач и красавец, но ведь Ижицей пятилетних ребят стращают. Ах, какой срам быть Ижицей! Однако он в большом почете у здешних дам. А когда меня в первый раз ввели в общество, то несколько барышень бесцеремонным образом захохотали, услыхав мою фамилию».

«Нет, это прямо невыносимо! — вышел Амурчик из терпения. — Надо подать на Высочайшее. Тем более, что перемена совсем незначительная: Амурский... А ведь прекрасно звучит: полковник Амурский, генерал-майор Амурский!.. Ура! Эврика! Завтра же пишу! Амурский!»

— Петрушка, черт, дьявол, болван, осел. Амурский! — закричал он благим матом.

Из двери высунулась кислая заспанная физиономия денщика Петрушки. Дело было летом, часа в три дня, в самое пекло.

— Точно так-с, ваше благородие! — отрапортовал он.

— Что точно так, осел?

— Генерал Амурский к полковому командиру сегодня утром в гости из губернии пожаловали.

— Что-о? Скот. Проснись, ты бредишь?..

— Никак нет: говорят — старинный друг... бал беспременно будет.

— Так что же ты, болван, мне раньше не доложил? Все говорят, все знают, только я один по твоей милости ни черта не знаю.

— Точно так, ваше благородие.

— Что «точно так»? Вечно ты со своим «точно так» надоедаешь. Да говори же, осел, го-во-ри же!

— Штабс-капитан Горшок заходили, когда вы утром изволили почивать, и то же самое говорили: «Твой, дескать, барин все спит, знать ничего не хочет, а мы уже все духи и перчатки закупили... А еще, мол, однофамильщики».

— Да ты что брешешь, рябая твоя харя, что ты меня морочишь? Какой однофамилец? Амурский он, ты говоришь? Амурский?

— Точно так.

— А ты не знаешь, что ли, моей фамилии? Я — Амурчик. Понимаешь: Амурчик, Амурчик! — злобно твердил он.

—