Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский Страница 130

— Мы расстанемся чужими. Я не говорю: мы не должны встречаться — у нас еще есть неделька, другая... Завтра я тебе скажу, на что я решилась. О, не делай испуганного лица — ничего страшного! Напротив, все это обыкновенно, слишком обыкновенно. Прощай, мой чужой, мой далекий!..

Мы простились, и я, конечно, не спал всю ночь. На другой день мы встретились в том же саду и в то же время. Она увидала меня издали и ускорила шаги. Ее глаза были ясны и спокойны.

— Здравствуйте, Андрей Игнатьевич, — медленно проговорила она и вдруг отступила назад. — Что с вами? — удивленно продолжала Ванда. — Покажитесь, покажитесь!.. Лицо измято, черные круги... Боже мой, даже галстук набоку... Милостивый государь! Хорошо ли вы спали эту ночь?

— Ванда! — почти со злобой вскрикнул я. — Не шутите этим!

Вот тут-то и началась комедия. Она притворялась удивленной, ничего не понимающей, посылала меня к доктору, советовала скорее вернуться домой и принять кали-бромати и т. д. Мы ходили по крайней аллее. Сад постепенно наполнялся публикой. И вот, в пылу своих жалоб, в ответ на страстные и отчаянные просьбы я услышал тоненький, насмешливо-спокойный голос Ванды:

— Андрей Игнатьевич! Становится темно, не пройти ли нам к фонтану?..

И мы прошли к фонтану, где вскоре были окружены целой толпой знакомых — моих сослуживцев и ее поклонников. Да и ты был тут, дружище, — помнишь, еще спрашивал меня о здоровье и я ответил тебе какой-то дерзостью?

Мне все-таки удалось проводить ее до дому, чуть не силой отнять ее у этого несноснейшего из идиотов Антошкина.

— Вы меня проводите, и мы сейчас же простимся, — сказала Ванда, — вы сегодня нездоровы, и вам нужно спать. Мне тоже необходимо быть дома.

— Хорошо.

И я с грустью махнул рукой.

— Андрей Игнатьевич! Послушайте мое решение, о котором я вам говорила вчера. — Она остановилась на минуту и пристально смотрела на меня. — Я выхожу замуж, — медленно, ударяя на каждом слоге, докончила Ванда.

Я не верил своим ушам. Я не мог говорить, у меня даже вопрос не вырвался.

— Я выхожу замуж за Антошкина, — между тем продолжала Ванда, — и выхожу за него потому, что это ординарнейший, обыкновеннейший из смертных. Не перебивайте, не перебивайте, я все объясню вам. Я решила посвятить всю свою жизнь, всю жизнь, — подчеркнула она, — ему и не отдать ни одного мгновения тебе. Я люблю тебя, люблю, — горячо повторила она, — и выхожу за Антошкина. Правда, похоже на абракадабру? — быстро спросила она. — Абракадабра, — задумчиво повторила Ванда, — хорошее словечко! Пожалуй, это лучшее определение моего будущего. Итак, я буду мадам Антошкиной. Что может быть смешнее этого, не правда ли? Молчи, молчи! — как-то стремительно закричала она, увидав, что я хочу возразить. — Да, да, — продолжала она быстро, монотонно, каким-то стеклянным голосом, — я не люблю никого, кроме тебя, и буду принадлежать другому, худшему из других. Я чувствую, что так нужно. Я не хочу с тобою вместе, шаг за шагом, идти проторенной дорогой к разрушению, к небытию. Я не хочу видеть твоего увядания, этого безобразного перехода в блаженное младенчество, я не хочу стариться в твоих глазах сама. Я не допускаю этой пары, пары беззубых и дряхлых, стоящих рука об руку на краю могилы и бессильных вернуть прошедшее. О, это самое страшное! Каждый миг ближе, ближе к могиле. Да, это не ново, это банально, тысячу раз до меня повторено, но почему все примирились с этим? Я не хочу мириться! — крикнула она, блистая глазами. — И за это я умру не с тобой, а с Антошкиным, с моим мужем! Я не буду твоею, потому что это нас обоих приблизит к земле, к разрушению. Я хочу любви бессмертной, я хочу вечной страсти.

Она говорила так, или приблизительно так, и что бы ты сделал на моем месте, дружище, если бы ты питал к ней мои чувства? О, я все расскажу тебе. Ее безумие передавалось мне. Все восстало во мне против ее решения, но мой мозг уже был отравлен, я, помимо своей воли, чувствовал ее правоту, и мне тоже хотелось бессмертной страсти. Мы уже дошли до ее дома, я увлек ее в палисадник, в ту беседку, где мы раньше вели наши интересные «отвлеченные» разговоры. Помню, что я валялся в ее ногах, помню, что я вставал, принимал трагические позы, грозил Ванде и произносил длинные монологи. И чем я становился безумнее, тем спокойнее была она. Это было какое-то дикое соревнование в нелепости и нелогичности требований, упреков и так далее. Наконец я у ее ног, на коленях припал к ее платью, и в эту минуту, помню, я любил ее, как обыкновенный смертный, я сделался самим собою, понял, что она дорога мне, и вновь повторил свою мольбу — отказать Антошкину и быть моей женой.

— Нет, никогда! — прозвучало надо мною.

И вдруг она оттолкнула меня, быстро поднялась со скамьи. Я тоже поднялся.

— Мгновение! Милый, лови мгновение! — услышал я коварный, щебечущий голос и снова потонул в бездонном взоре ее огромных глаз. — Близкий! Единственный! Помни, прощай!..

Горячий, безумный, мучительный поцелуй обжег мои губы — поцелуй один на всю жизнь. Когда я опомнился, пришел в себя, Ванды уже со мною не было.

Больше мне нечего рассказывать тебе. Я не спал ночами, я искал встречи с Вандой. Напрасно — она никуда не выходила.

Я решил явиться к ней на дом, хотя и не был знаком с ее семьей. Мне сказали, что она больна. Целыми ночами я простаивал в глубине ее палисадника и вперял воспаленные взоры в ее окно, закрытое ставнем. В окне было молчание и тьма. О чем думала, что делала моя затворница? Прошла неделя, и я возненавидел ее,