Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский Страница 123

— Аракел Григорьевич! Идите сюда, к нам, — крикнула Ольга Ивановна.

Он прервал пение и отвечал:

— Не могу: я не одет.

— Оденьтесь.

— Не стоит, я вам лучше петь буду.

И он продолжал:

Он спел еще несколько романсов, поиграл на скрипке. Когда Денисов вернулся в комнату, Хачатрянц, лежа в постели и перебирая струны, тихо напевал печальную армянскую песню.

— Паздрявляю, паздравляю, — сказал он, обрывая пение на полуслове.

Будагов стал чаще бывать у студентов. С Ольгой Ивановной он был приветлив, шутлив, но как-то сдержан. В нем говорила скромность, которую он выработал в себе по отношению к женщине. Когда она начинала кокетничать с ним, как с другом своего жениха, в сущности — мужа, он переводил разговор на что-нибудь серьезное.

Хачатрянц с какой-то особенной, комичной радостью отнесся к известию о женитьбе Денисова. Он галантно изгибался перед Ольгой Ивановной и говорил:

— Паздравляю, паздравляю, собственно говоря. Вы найдете во мне самого прэданного друга. Я буду приходить к вам обедать и вспаминатъ, как мы с Николаем у вас поселились и как пели вместе с вами «Ноченьку».

Прошел январь месяц, потом февраль. У Ольги Ивановны увеличилась практика. Денисов достал урок. В общем они имели больше ста рублей в месяц. Хачатрянц в шутку говорил, что он на хлебах в «сэмейном доме». Жили они с Денисовым по-прежнему в одной комнате.

В начале марта, в ясный солнечный день, молодые люди — Хачатрянц, Ольга Ивановна и Денисов — сидели за столом и пили чай. Ольга Ивановна, свежая, пополневшая, с ямочками на щеках, в изящном капоте, веселая, счастливая, хозяйничала. Студенты острили друг над другом.

Вошла Вера и подала Денисову письмо от Наташи. Это было первое после ноября. Денисов равнодушно разорвал конверт и стал читать.

«Пишу тебе после долгого молчания, добрый друг мой, пишу и думаю: как-то ты отнесешься ко мне, что скажешь, когда узнаешь все? Ты мне тоже давно не писал... что с тобой?.. Я долго не решалась открыться тебе, но совесть меня замучила: ты так много для меня сделал. Слушай: на Рождество ты не приехал, хоть и обещал... Твои родители мне говорили, что ты занят. Я помирилась с этим. А потом из Москвы приехал Плетнев и прогостил в нашем городе месяц. Слушай, Коля, не вини меня — что я могла сделать. Тебя около меня не было... я позабыла тебя, и вот с тех пор твое лицо стоит передо мной немым укором. Я вижу слезы на твоих глазах. Ты говоришь мне: “Наташа! Вспомни свои клятвы”. Бедный друг мой! Что я тебе скажу?.. Приехал Плетнев и стал бывать у нас. Он жег меня своими глазами, своим голосом, своим весельем. Знаешь, в нем есть что-то отчаянное, неотразимое. Он пел мне цыганские романсы... Он приворожил меня к себе: я не могла с собою справиться. Со мною повторилось то же, что в первый раз “тогда”. Ах, как он на меня смотрел!.. Я хотела бежать... я ночей не спала... молилась, звала тебя... Ты был далеко. Боже! Что я могла сделать?.. Когда он обнял меня, я потеряла рассудок. С того вечера я страстно привязалась к нему. Научи меня, как мне быть? Я люблю вас обоих. Ты мне представляешься святым, я думаю о тебе после молитвы Богу... Мое сердце болит всегда, когда я подумаю, как я перед тобой виновата. Его я тоже люблю, но другою — грешною любовью... Я горю как в огне, когда вспоминаю его. Я пойду за ним всюду, я раба его, но я ни на минуту не забываю тебя, и мне грустно, горько и обидно за тебя. Зачем ты полюбил меня?.. Я — гадкая, Коля...»

Денисов не дочитал письма, скомкал его и положил в карман. Потом встал, сказал, что ему нужно к Будагову, и ушел. Ольга Ивановна и Хачатрянц проводили его удивленными взорами. Денисов шел по улице и думал о Наташе. Он едва верил ее словам. Ему было как-то совестно. Вот она открылась ему, а он ей ничего не написал. Он, стало быть, поступил не так честно, как она.

Будагов прочитал письмо. Оно поразило его. Он развел руками и сказал:

— Мерзавец Плетнев!.. Бедная Наташа!

Потом прибавил:

— Странные люди: «Я люблю вас обоих», — вот и понимай!.. Ведь и ты, пожалуй, тоже «обеих» любишь?.. А?

Денисов сознался, что у него ничего не осталось к Наташе, кроме жалости.

— Жалеешь — почти любишь, — сказал Будагов, — впрочем, если у тебя холодная жалость к ней, тем хуже для тебя.

Друзья расстались. Денисов пошел к Неве. У него была странная пустота в сердце. Тоски не было, но не было и того восторженного счастья, которое он еще несколько дней тому назад переживал каждым своим нервом. Ему и грустно не было. Ему было как-то безразлично — ни тепло ни холодно. Он думал о том, как странно течет и складывается его жизнь. Вот еще год прошел, а он продолжает жить, как женщина: чувствами, а не умом. Первый год он не был влюблен ни в кого, но почти болел от тоски по дому. Читал мало, в университет почти не ходил и перешел только благодаря памяти и способностям. На лекции и экзамены смотрел по-гимназически: «Отзвонил, и с колокольни долой». Не