Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский Страница 118

Иногда Ольга Ивановна, откинувшись навзничь, притворялась мертвой, опускала руки, которые падали, как плети, склоняла голову набок. Денисов заговаривал с нею, она не отвечала. Он брал ее за руку. Огонь пробегал по его нервам. Она не отнимала руки.

— Чем вас разбудить? Чем вас разбудить? Проснитесь, — торопливо говорил Денисов.

Она молчала.

Спускался вечер. Прислуга топила печку. В комнате становилось теплее. Денисов смотрел на мягкий сиреневый капот, на закрытые глаза с длинными ресницами, на обнаженные до локтя руки. Одну из этих нежных и полных рук он держал в своих и гладил. А сердце билось... Кружило голову... Денисов подвигался ближе. Он сжимал ей руку. Она вздрагивала и говорила:

— Это так больно, что мертвый проснется.

Денисов уже давно забыл о Наташе. Она, не получая от него писем, тоже почти замолчала. Но он не замечал этого, не удивлялся. Воспоминания не тревожили его, совесть не мучила: он весь был поглощен Ольгой Ивановной. Любил ли он ее? Кажется, да. По крайней мере, он думал о ней каждую минуту, интересовался только тем, что касалось ее. Кроме университета, не ходил никуда, сделался рассеян, задумчив... Он не отдавал себе отчет в своем чувстве, он как-то боялся его, не верил. Ему было как-то странно, жутко; главное, он совсем ее не знал — ни ее жизни, ни прошлого; у ней он никого не встречал. Сама она уходила довольно часто, не всегда ночевала дома.

Должно быть, она ходила на акушерскую практику. Ее труд, по-видимому, хорошо оплачивался. У ней такая славная обстановка. Всегда вино, фрукты, конфеты. Но с кем она знакома? У кого бывает, помимо практики? Денисов ничего не знал и продолжал теряться в догадках.

Он привык просиживать с хозяйкой несколько часов подряд, засыпать и просыпаться с думой о ней, пить вместе чай, обедать, дожидаться сумерек; потом читать ей вслух или заниматься у ней в комнате математикой, когда ее не было дома. Он так полюбил эту жизнь, что на просьбы родителей приехать на праздники отговорился занятиями.

За два дня до Рождества Денисов проснулся с мыслью, что он не может жить без Ольги. Он видел ее во сне всю ночь, стоял перед ней на коленях, и утром, когда он открыл глаза, его голова закружилась от счастья.

В университете лекций уже не было. Денисов наскоро оделся и пошел к Ольге Ивановне. Хачатрянца, по обыкновению, не было дома. Он пропадал по целым дням; приходил часа на два, сидел с Денисовым и хозяйкой, потешал их своим акцентом и манерами и вновь исчезал.

Ольга Ивановна сидела в чистенькой светло-голубой кофточке, только что умытая, свежая, разгоряченная холодной водой. Она поджидала его. Денисов смутился и оробел от ее пристального взгляда. Он вспомнил свое пробуждение. Целый день он говорил странными полунамеками. За обедом Денисов спросил:

— Когда вы мне расскажете историю своего замужества?

— Не нужна она вам, Николай Петрович, это горькая ошибка.

— Ну, что же — тем лучше: ведь вы вдова.

— Не знаю.

— Как не знаете? Вы говорили...

— Ну, хорошо: вдова.

Ольга Ивановна перевела разговор на общие темы. Когда стемнело, они опять сидели. Опять Денисов пожимал ее руку и чувствовал сладкое волнение. Ему уже хотелось прямо сказать ей: «Ольга Ивановна! Я вас люблю». Он тысячу раз говорил эти слова мысленно, а когда она полулежала с закрытыми глазами, он почти губами шевелил, уже почти решался.

— Ольга Ивановна!

Она молчала.

— Ольга Ивановна! Я вас...

Ее рука слегка дрогнула. Он не посмел докончить.

— Я вас... разбужу наконец!..

Он потянул ее руку к своим губам. Она вскочила с кресла и крикнула ему в ухо:

— Что?

Он взял ее за обе руки и стал их сжимать — все крепче и крепче.

— Да что вы думаете, Николай Петрович! Что я — слабее вас?

И Ольга Ивановна начала вырываться. Денисов старался поставить ее на колени. Она ловко изгибалась и терпела пытку. Ее пальцы хрустели. Она поворачивалась к нему боком, и он касался локтем ее плеча. Минутами она была совсем близко от него, дышала ему в лицо, щекотала его своими волосами. Он почти обнимал ее. Вдруг он сделал неосторожное движение. Ольга Ивановна поскользнулась и упала на пол. Она зашибла себе локоть и капризно вскрикнула:

— Ой, больно!

Денисов помог ей встать. Оба запыхались. Они сели рядом на диване, наискось от печки. Дрова догорели, остались одни крупные уголья. Лампы не было. Через цветы и занавески, с противоположной стороны двора, пробирался красноватый свет, скользил по чему-то блестящему на столе, полз через картины на стене и терялся на обоях. А уголья распадались на части, слегка шипели и искрились. Денисов держал Ольгу Ивановну за локоть и нежно гладил косточку.

— Бедный локоток! — шутил он.

Она говорила певучим тоном:

— Вылечите...

Это было похоже на намек. Но он не решался на поцелуй. Наступило молчание.

— Боже! — вдруг вырвалось у него. — Как мне хорошо!

— Неуже-е-ли? — протянула она шепотом. — Отчего это?

И он решился. У него заколотилось сердце быстро-быстро.

«Вот возьму и скажу, — думал он, — ну, что будет? Возьму и скажу».

— Ольга Ивановна, знаете что?..