Мой гарем - Анатолий Павлович Каменский Страница 114

со своей Наташей. Они сидели на скамейке, у тополей, на берегу речки. Денисов держал Наташу за руку, а она потихоньку, понурив голову, высказывалась. Она говорила о другом студенте, товарище Денисова, Плетневе. Этот красавец брюнет, со жгучим и пристальным взором, овладел ее сердцем, затуманил ее голову. Она не скрывалась перед Денисовым. Ей нужно было кому-нибудь высказаться. Что она может сделать, когда она потеряла над собою волю, бредит Плетневым, когда его неумолимый образ стоит перед ней и манит за собою?

Наташа говорила это наивным тоном, почти со слезами, и совсем по-детски топала ножкой. А Денисов не столько слушал ее, сколько любовался ею.

— Скажите, Николай Петрович, разве это грешно, что я полюбила? — спрашивала Наташа.

И Денисов невольно отвечал:

— Да разве может быть грешно то, что вы думаете или делаете?!

— Нет, я сама чувствую, что это нехорошо... Я все думаю только о нем одном, ночей не сплю... Если бы вы знали, что я испытываю! Знаете, — прибавила она шепотом, — он недавно... поцеловал меня, а потом обнял и сказал, что увезет меня в Москву.

Тогда Денисов понял, чего добивается этот бесшабашный повеса, настоящий цыган, еще в гимназии слывший за донжуана. И он со всею пылкостью, с юношеским увлечением стал разочаровывать Наташу, открывать ей глаза на Плетнева.

Уже в тот вечер ее лицо покрыла задумчивость, и она, прощаясь с Денисовым у калитки своего дома, проговорила:

— Я вижу, что вы мне много правды сказали, Николай Петрович! Я многого не понимала, о многом не подумала... Спасибо вам.

Ему не хотелось выпускать ее руку из своей. Он смотрел в ее большие синие глаза, в которых отражалась луна, на ее легкое белое платье, чувствовал ее близость, а от реки несло свежестью, пряным ароматом тополя и лоха... С этой минуты он полюбил Наташу, и через неделю на площадке старой деревянной церкви она рыдала у него на груди, он целовал ее и тоже плакал, как ребенок, от счастья. Они поклялись друг другу в «вечной любви».

Потом начались свидания и вечерние прогулки вдвоем на Волгу. Денисов видит как сейчас эту розовую даль, с едва заметной линией горизонта, видит прозрачные, неподвижно повисшие в воздухе облачка, верхушки мачт, густую и темную зелень порта, сочную и блестящую траву, спокойный пруд с маленькими корабликами посредине.

И теперь, в Петербурге, Денисов не мог примириться с разлукой, ходил к Будагову, читал ему Наташины письма, ныл, почти плакал.

IV

Однажды, уже в ноябре, к нему зашел Хачатрянц. Денисов начал жаловаться на свое мучительное настроение.

На другой день, с самого утра, студенты искали себе комнату, чтобы поселиться вдвоем.

Подходящая комната отыскалась скоро на Садовой, во дворе огромного дома, занятого почти одними складами и мастерскими. Денисов с Хачатрянцем поднялись во второй этаж по довольно чистой лестнице и позвонили у двери, на которой была прибита медная дощечка с надписью:

Ольга Ивановна Брагина.

Акушерка.

Им отворила сама хозяйка. Она оказалась молодой особой с медлительными движениями и грудным певучим голосом. Она была хороша собою и с первого взгляда понравилась студентам. Когда Денисов дал ей задаток вместе с визитной карточкой и сказал, что они переедут вечером, она проговорила, растягивая каждое слово:

— Ну, вот и прекрасно — чем скорее, тем лучше... Я очень рада, что у меня будет молодежь.

Она показалась Денисову ребенком с манерами взрослой женщины. Она была слишком миниатюрна, свежа и моложава в сравнении с той солидностью и сдержанностью, которые сквозили в ее словах и движениях. На ней был широкий бумазейный капот сиреневого цвета с тонкими кружевами у ворота. Руки были нежны и белы.

Вечером, часов в восемь, Денисов переехал на новую квартиру.

Он внес с помощью дворника свои вещи. Пожилая прислуга зажгла стенную лампу и удалилась.

Денисов нервно, в радостном возбуждении ходил по комнате, осматривал стены с темными обоями, олеографии в черных и позолоченных рамах, фотографические карточки, этажерку с маленькими статуэтками из терракоты и красным кувшином с надписью: «Ялта». Мебель была легкая, резная, малинового бархата. На окнах висели тяжелые портьеры, красиво и небрежно подобранные шнурами...

Денисов сел к столу. За стеной слышались легкие шаги. В комнату Ольги Ивановны вела дверь, наполовину заставленная шкафом. Шкаф стоял пустой и усиливал звуки. Денисов слышал, как хозяйка сказала в кухню своим протяжным голосом:

— Вера! Поставьте самовар.

Денисову становилось весело. Он отворил дверь в коридор, постоял на пороге. Слышал, как Ольга Ивановна выходила зачем-то в кухню и как прислуга трясла уголья в самоваре. В коридоре чувствовался легкий, почти неуловимый запах. Он напоминал о присутствии женщины и чуть-чуть кружил голову. Он как бы исходил от стен, от каждого предмета. Денисов увидел на вешалке несколько платьев. Он подошел, потрогал их и испытал странное, совершенно новое для него ощущение. Под руку попался тот самый сиреневый капот, в котором хозяйка была утром. Он был мягкий и толстый, и как будто еще теплота осталась в нем.

Денисову показалось, что он прикасается к женщине, и ему стало жутко.

Он вернулся в комнату и начал думать об Ольге Ивановне. Кто она такая? Живет одна, акушерка, следовательно, курсистка бывшая. Не побоялась пустить к себе студентов, даже как будто обрадовалась. Но на лице никаких признаков того вызывающего, задорного выражения, которое так непривычно для провинциала в петербургской женщине. Как она оригинально говорит, прямо смотрит в глаза и ходит медленно, точно плывет. Денисову вдруг захотелось ее увидеть. Он встал перед зеркалом и поправил прическу... Потом вспомнил Наташу, как-то