Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 87

Саат едет из Кундуза вполне довольный собой. Он уверен, что сумел сломить прежнее необъяснимое упрямство Профессора и вот-вот заполучит его снова под свою команду. А тогда он справится и с Керимом Пустынником, который, как вирус герпеса, сохранил свое существование в клетке-Мухаммаде. Ведь, несмотря на довольство собой, то неприятное, что он обнаружил в Мухаммаде, не оставило его. Послевкусие воспоминания о Кериме горчит на кончике мясистого языка…

А Мухаммад щурится, всматривается вдаль. Там Кундуз то пылью, то брызгами стаявшего снега провожает черный кортеж. Мухаммад озадачен. Да, он намерен продолжить стройку и свою весну продлить. Хоть ненадолго. Этого времени ему должно хватить, чтобы разобраться, какое варево варят Черный Саат и его повара. Или его повара – из самого Саата. Не случайно же так изменился его бывший командир. В тюрьме ли только дело, или как раз на Саате опробуют новое оружие те повара? Может быть, и ему посулили жен, детей, внуков? Украинских жен? Деток для народа новой веры? Мухаммаду приходит на ум, что если он разберется в этом, то чем это не товар для доброго джинна в образе немца-бородача? Товар, чтобы выторговать весну… А что, если не весну, а манок вёсны? Призрак? Не так страшно вернуться в вечную войну, как ошибиться в этом. Есть ли вообще у отдельно взятого Мухаммада выбор во взаимоотношениях зла со свободой принятия добра? Ведь если Керим Пустынник ошибся, то лучше искренне уйти служить к Саату, взять в жены украинок, оплодотворить их для его народа смертников и не замысливать самого себя вопросами. Жидкий мед засахаривается…

Глава 14

Балашов и Яго

Берлин. Середина марта 2022 года

Балашов уезжал из Берлина в Кельн на поезде. Уезжал в тяжелом духе. На конференции, куда его вызвал Кальтенберг, он встретил Урсулу, и встреча вышла неприятная, даже скандальная. А Игорь терпеть не мог публичных сцен. Они стыкнулись на второй день нос к носу, под самый занавес мероприятия. У Игоря зародилось подозрение, что бывшая подруга подстроила встречу, выследила его и подсекла, как рыбак «свою» рыбину. Кайа заранее заверила Балашова, что Урсулы на тусовке не будет. Обманула лживая латышка? Или фрау Грюн прорвалась без приглашения? Эгаль[85]. По хрену. Да нет, не эгаль. Урсула, к тому же появилась не одна. Когда ее увидел Балашов, она держала под локоть писателя Кукиса. Еще мородобоя здесь не хватало… Кукис выглядел бодрячком, он был помоложе Балашова лет на пятнадцать. За тот месяц, что прошел с их прошлой встречи, Кукис успел прославиться дерзким романом «Убить русскую муху» и вошел в моду. Первой заметив Балашова, немка выступила вперед, выставила ногу так, как девочки декларируют стихи. Она обратилась картинно к Кукису на английском языке: так и так, кто-то в Берлине перепутал конференцию граждан, которые обладают позицией и яйцами, со съездом бесхребетных писателей, с культурным болотом. Кукис, услышав это, вскинул голову и боевито обозрел окрестности. Глаз его черен и кругл, как у вываренной креветки. Нет, как у бойцовского петуха, завидевшего индюка. Он вот-вот ринулся бы в бой, но бетон ноги его спутницы преграждал путь к врагу. Урсула пальцем, не таясь, указала на Балашова. Вот такие русские научились жить за чужой счет и на чужом таланте…

– Талант – не горб, под плащом не спрячешь, – невпопад, по-русски продекламировал Кукис. Он измерил Балашова с макушки до носка ботинка презрительным взглядом. Накануне он этой фразой покорил немецкую публику в кафе «Интеллект», где верховодила семья эмигрантов из Петербурга и захаживали немцы. Игорь стушевался и под взглядами тех, кто находился в кафе, свернул к лифтам.

– Бежит. Как «орки» из Харькова, – не то чтобы громко, но резко вдогонку кинул Кукис.

«За что мне и это?»

Балашов, сгорбив шею по-стариковски, побрел от настырной парочки. Он не дал в морду. Даже не обернулся. «Трус, слабак, старик, пустышка. Призрак Москвы», – возликовала Урсула. Вовремя она распознала, ху из ху. С победным видом женщина оглядела публику, дернула за руку и Кукиса направилась к выходу. На мероприятия закрытого типа она действительно не была приглашена, но теперь хотя бы блюдо, которое следует подавать холодным, она поднесла к нужному столу.

Если бы ей было вдомек, как Балашов далек от нее. Как существо от его тени. Стоило ему оказаться вне досягаемости ее взглядов и слов, как им овладело воспоминание из юности. Так туча тихо окутывает вершину горы. Мама отправила его с бабушкой на каникулы в Феодосию. Жили дикарями на мансарде, ехали надолго, на целый месяц, так что мама подыскала жилье побюджетней. Бабушка к тому времени ходила еле-еле, ее донимал тяжелейший артроз. Второй этаж для нее – Эверест. Он, шестиклассник, в той поездке осознал себя взрослым юношей. Он тащил от вокзала оба чемодана и торбу с запасами консервов из маминых заказов, он бегал в магазин за продуктами, таскался на пляж за вафельными трубочками с кремом (ими торговала тетя в белом, ее лоток стоял возле зенитной пушки, когда-то сбивавшей фашистские самолеты) и возвращался к бабушке, без нее не притронувшись к лакомству. Он таскал наверх воду и выносил мусор в тяжелющем, дурно пахнущем ведре. В общем, он заботился о бабушке как мог. Бабушка была женщиной из тех, которые способны пережить блокаду. Ей не ведомо слово «жалоба», когда произнесено слово «надо». Дочке – надо. Внуку – надо. Она поехала исполнить долг. Но в тот год и она уступила недугу и почти не спускалась вниз. Гораздо позже до Игоря дошел смысл той ее миссии – маму требовалось освободить от него летом, чтобы она смогла устроить личную жизнь. На ее горизонте появился хороший мужчина, и бабушка сама постановила – хватит жить разведенкой, поезжай в отпуск с Н.Н., он достойный и умный человек. А я прокачусь с Игоречком. Мама не смогла возразить. Бабушка умела быть строгой со всеми, кроме внука. Самой себе эта когда-то очень красивая сильная женщина не позволяла быть счастливой для себя. Зачем? Счастливой она пожила, когда был жив дед. А как его не стало, пришла пора служения. Как-то так. И на лице, на высоком округлом, ровном, без морщин, лбе появилось вязью выведенное слово «гордость». Гордость равна служению. Мама – она внешне – слепок с бабушки, а совсем другая, подвижная, избавленная от монументальности, и, как цветок к солнцу, она тянулась к свету простого человеческого счастья. Она не хотела мириться