Пир победителей - Николай Борисович Макаров Страница 79

– Сошлись. К тому времени у меня была другая женщина, и я даже подумывал о женитьбе. Единственное, что останавливало, отсутствие сильного чувства. Хорошая, привлекательная, добрая. Тамара. Готовить не умеет, но это и не нужно в семье повара. Я вообще не знаю, смог ли бы сойтись с женщиной, умеющей готовить…

– Забавно, – усмехнулся Павел Иванович. – Моя Маруся так готовит, что я бы не побоялся выставить её на поединок с самим Арбузовым. И ещё не уверен, кто бы из вас одержал верх, допустим, в приготовлении пельменей. Насчёт колбасок, не знаю, но в искусстве пельменей ей нету равных. А ещё пирог! «Танец живота» называется.

– Хорошее для пирога название. Ты будешь смеяться, но именно пельмени свели меня снова с Зиной, – горько улыбнулся Василий Артамонович. – Сначала сосиски, а во второй раз пельмени. В «Метрополе», он же бывший «Люкс», я изобрёл пельмени с шиком. Начинка из осетрины и под соусом бешамель с тонким букетом приправ – белый перец, анис, мелисса, майоран, душица. Но каждого по чутчуточке. Стоили они недёшево, но успех имели огромный.

– Вот бы отведать!

– Придёт время, отведаешь, обещаю.

– В первый день после Победы.

– Договорились. Так вот. Однажды осенью тридцать восьмого наш метрдотель, фамилия его была Троянский, и, конечно, все его за глаза называли конём, является ко мне на кухню и объявляет, что один из посетителей просит подойти, хочет лично поблагодарить за пельмени. Я надел особый для таких случаев колпак, выхожу, Троянский конь ведёт меня к одному из столиков, и я вижу, что за столиком сидит моя Зина-Розина с каким-то подвыпившим человеком в полосатом американском костюме с накладными плечами. Но не муж, мужа я запомнил. Он что-то мне говорит с восторгом, протягивает деньги, а я ничего не вижу и не слышу, а лишь смотрю дикими глазами на Зину.

– А она?

– А она на меня. Сверкает своими изумрудами глаз. И говорит: «Ваши пельмени – самое вкусное, что я ела в своей жизни, если не считать сосисок по-арбузовски. Можете нам их в следующий раз приготовить?» Отвечаю: «Разумеется, только они у нас называются сосисками по-балтийски». «Это не важно, – говорит. – А ещё напишите мне, пожалуйста, ваш адрес, по которому я могла бы завтра доставить для вас отдельный подарок от меня».

– И ты написал не свой адрес?

– Нет, не угадал. Во мне всё вспыхнуло с прежней силой, и я написал свой новый адрес.

– И что же она прислала? Бомбу.

– Конечно бомбу. В виде самой себя.

– А, так это и был её подарок?

– Ну конечно. Она нагрянула в тот же день, точнее, в ту же ночь. Часа в два ночи. Была пьяна, благоухала шампанским и французскими духами «Шалимар». С порога бросилась мне на шею, потом влепила пощёчину: «Негодяй! Как ты мог!» Потом жадно стала целовать…

– И у вас снова всё завертелось?

– Да, но уже совсем с другим привкусом, совершенно другим. Уже на утро она мне рассказала, что муж арестован. А тот, с которым она приходила в ресторан, обещает добиться его освобождения. Но за это ей приходится… Сами понимаете что. Ещё фамилия у него такая была отвратительная. Похоже на вонючку. Я его так и звал – скунс. Только он Кунц.

– Случайно, не Станислав Юрьевич?

– Так точно, Станислав Юрьевич. Позволь, а откуда ты…

– Потрясающе! Чуть больше месяца назад имел счастье общаться с ним в военном санатории Архангельское.

– И что же он?

– Его арестовали у нас на глазах.

– Как арестовали?!

– В присутствии меня, Туполева и Фалалеева. Приехали синие фуражки с красным околышем, посадили его в чёрный воронок и – тю-тю!

– Не может быть!

– Я когда-нибудь вру?

– Никогда… Но мне трудно в это поверить. Это самый подлый человек, какого я знаю в жизни. Говорит одно, а делает другое. Клянётся в советском патриотизме, а сам только о своей шкуре печётся. О своей семье. Жена, сын. И при этом налево ходит как нате-здрасьте. Попадёт в плен к немцам, им служить будет, станет верным слугой великой Германии. Можешь не сомневаться.

– Ну вот, чтобы подобного не случилось, его и замариновали, – усмехнулся Павел Иванович.

– Он три года Зину мариновал! – воскликнул Василий Артамонович. – Обещал, что её мужа вот-вот выпустят, а сам пальцем о палец не ударил. Врал ей, что её тоже должны были арестовать, а детей отправить в колонию для малолетних. И якобы этого не случилось только потому, что он заступился. Да этот Станислав Юрьевич никогда ни за кого не заступался, потому что за свою шкуру боялся. Он и Зине однажды сказал: «Для меня в жизни самое главное это благополучие моей семьи». А Зина мне всё рассказывала. Как он считал себя волком, а на самом деле был серенький волчок, который укусит за бочок, подлый шакал. Он даже требовал, чтобы она называла его «мой волк».

– И она называла?

– Называла. Ей жалко было мужа. Ну, и, конечно, за себя боялась, за сына, за дочку. Квартиру потерять. А квартиру не отобрали только потому, что этому скунсу удобно было туда к ней приходить на свидания раз в неделю.

– Бедный ты, Василий Артамонович! – искренне посочувствовал Драчёв. – Каково тебе пришлось! В такой ситуации и не мог её снова бросить.

– Не мог. Но ситуация адская. Раз в неделю она ко мне приходила, и раз в неделю к ней приходил мерзкий кривоногий Станислав Юрьевич.

– Это точно, он кривоногий. И какой-то плюгавый.

– Я мог бы списать своё отвращение к его внешности на счёт своей к нему ненависти, но видишь, тебе он тоже запомнился плюгавым и кривоногим.

– Типичный мерзавец, как их в кино изображают, – усмехнулся Павел Иванович. – Меня это всегда коробит. Мол, если подлец, то и внешне должен быть отвратителен. А на самом деле большинство негодяев либо обычные люди, либо и вовсе даже привлекательны.

– Согласен, – кивнул Арбузов. – Но, кстати, доля обаяния и в этом скунсе присутствовала, он артистично рассказывал анекдоты, читал стихи, умел сказать женщине… Даже моя Розина не каждый раз о нём говорила с отвращением.

– М-да… – тяжело вздохнул Драчёв. – И чем же всё кончилось?

– Войной.

– То есть до самой войны?!

– Представь себе. Я раз в неделю встречался с женщиной, которую любил, но которая желала возвращения из-под ареста мужа и раз в неделю встречалась с этим шакалом. Прекратить свидания с ней я не мог, потому что в жизни являлся для неё утешением. И тут вдруг война. Как моё единственное спасение от всего этого кошмара. Я тотчас