Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 69

– Добрый день. Что у вас? Поступил сигнал, что вы нарушаете общественный порядок. Мы зайдем? – вежливо и даже ласково обратилась к Игорю губастая девица. Она местная, из Кельна. «Ишь дишь».

– Руки держи так, чтобы я видел, – изобразил сурового парня качок.

– Не надо заходить, – возразил Балашов. Он не испугался их. Когда пугает собственное сердце, не до полицейских. Ему действительно не до них. Он даже не задумался о причине их появления. Девушка взялась растолковать странному жильцу суть сигнала. Негоже бросать из окна продукты, за это можно получить штраф, а то и судебное дело на шею. Балашов кивал головой и не слушал ее. Качок тем временем присматривался к рукам, заглядывал в зрачки, приближая лицо к лицу. От него пахло сухим кельнским одеколоном. Не копеечная вещь… «Он торчок. Русский, торчок», – вынес свой вердикт турок и, не дождавшись, пока партнерша завершит благотворительную беседу, выставил плечо, оттеснил им Балашова и шагнул через порог. И тут с писателем что-то произошло. В его полое тело вселился Логинов. Прижав изо всех сил к груди ладонь качка, он поднырнул под руку, провернулся вокруг себя, резко присел и выпрямился. Откуда что взялось… Подбородком он нажал на кисть, а второй рукой – на локоть. Полицейский коротко вскрикнул, упал на колено, а там и вовсе завалился на бок, свернулся калачом возле порога. У его напарницы от изумления сдулась губа. Рука потянулась к бедру, в поиске табельного оружия. Она бы и нащупала, она бы и применила что-нибудь, однако вид сопротивленца побудил ее к иному, поскольку на лице Балашова отразилось изумление собственным успехом, ничуть не меньшее, чем у нее.

– Что ты сделал? – спросила она, отступив на шаг.

– Не знаю. Может, он сам?

Девушка почему-то хихикнула:

– Теперь как?

Балашов пожал плечами.

– Я трезвый и не обкурен. Мне просто плохо. Шлехт. А он ко мне прется в квартиру напролом, – по-русски пробормотал Игорь и добавил, что он того не приглашал.

Качок зашевелился и застонал. И тогда Игорь совершил другой поступок в духе Логинова или Миронова. Он сдвинул с порога турка и захлопнул дверь, оставив полицейских снаружи.

– Эй, быстро открывай! Аршлох![65] – зарычал качок.

– Приходи с ордером, брудер[66]. Тогда открою, – передразнил его Игорь. Он на нерве поймал кураж.

– Ты у меня узнаешь, кто кому брудер. Открывай!

– Не открою.

– Шайс ауслендер, тебе тут не жить! – грохотал турок, долбая чем-то по косяку. Видимо, кулаком.

– Я и не собираюсь! – само собой выскочило в пылу перепалки из гортани у Балашова.

Удары и ругань на том берегу стихли. Слышен стал женский быстрый говор. Видимо, напарница напомнила турку, что он не должен был рваться в квартиру без «горячего подозрения». И свидетелей сопротивления кроме нее, у турка нет.

Балашов уселся на пол возле двери. Сонм странных видений возник в его голове. А что, если правда взять и уехать? Вот он – в Москве, он – писатель, напротив памятника Пушкину. А что, если турок сейчас сделает так, что его счет здесь заблокируют? Вот он идет в турбюро купить билет в Москву, а денег нет? А? Как тогда? Вот он берет в долг – и снова в Москве, но он – бомж, снова у Пушкина. У кого берет? У Урсулы? Вот он с ней. Он – проситель. Жалкий проситель. И так дальше, дальше.

Снова стук в дверь. Не звонок. Полиция? Спецгруппа? С ордером? Кончено? Или нет? Стук не кулаком, стук слабый. Даже не ладонью стучат, а костяшкой пальца. Урсула? Игорь вспомнил огромный сустав и ноготь. Нет. Почтальон?

– Кто? – спросил Балашов, едва вполне искренне не повторив летучую фразу, что никого нет дома.

– Твой сосед. Открой, ментов нет. Keine Bullen, keine Hurren[67].

Балашов, открыв, увидел пожилого, некогда крепкого осанистого мужчину. Массивная голова седа, и крепится на толстой красной шее. Серые густые брови нависли над глазами. То тут, то там из них пробивается длинный жесткий черный волос. Широкая кость, трудовые ладони селянина. Кепка аккуратно приторочена к хлястику светлой куртки. Немец.

Сосед показывает рукой – рассмотрел? Пригласишь, пустишь, наконец? Игорь пожимает плечами: зачем?

– Это я вызвал полицию.

– Правильно. Она уже была. Мы решили вопрос, – как можно более ровным тоном объяснил Балашов.

– Конечно, правильно. Я всегда сообщаю.

– За всеми наблюдаешь?

– Да.

– Скучно жить?

Сосед выразил недоумение. То есть почему скучно? Нормально жить. Он наблюдает во имя избежания каких-либо недоразумений и несуразностей в их дворе. Порядок должен быть. Полицию он вызывает тогда, когда подозревает одну лишь возможность нарушения порядка. Um jegliche Missbrauchs möglichkeita uszuschliessen[68].

Получив такое искреннее объяснение, Балашов безропотно отступил. Он был рад именно такому гостю. Спасибо судьбе за такого соседа. Бог обожает парадоксы. Такой сосед, Ганс или Фритц, необходим Балашову, чтобы у него не осталось сомнения – слова, выскочившие из его гортани, должны осуществиться. Как-нибудь осуществиться.

Гость прошел в его покои, осмотрелся, покачал головой. Беспорядка цыганского, хаоса иудейского – нет, но и немецкого порядка здесь тоже нет. Нет порядка. Сосед уселся в кресло. Балашов, испугавшись, что гость так и останется у него, предупредил, что чая нет. И тут старый стукач удивил. Он извлек из кармана куртки, из-под кепки плоскую бутылку на триста граммов. Бросовый немецкий корн, даже не шнапс.

– Хельмут, – представился сосед, приподняв бутылку.

– Гарри, – вторил Балашов и предупредил, что к нему вот-вот может нагрянуть полиция.

Старик рассмеялся уверенно, громко, по-хозяйски. По-немецки. «Ты русский. Я здесь обо всех знаю». Хельмут знал про русскую женщину с угрюмой девочкой, которые жили здесь, а потом уехали, съехали. Хорошая женщина, аккуратная, и по-немецки она болтала почти как немка, не чета всяким канакенам[69]…

Игорь слушал внимательно. Да, хорошая женщина. А дочь – совсем она не угрюмая. Просто она отчего-то немцев невзлюбила.

Корн быстро испарился, и тогда Хельмут предложил пойти к нему. Он живет один, место есть. И копы у него ни за что не разыщут отважного Гарри.

– А как быть с порядком? Как с абсолютностью? – съехидничал Балашов.

– Сами виноваты. Они сами нарушили порядок. Я в бинокль наблюдал, как здоровяк первым тебя толкнул и шагнул в твою квартиру. А это нарушение. Пошли ко мне. Если что, я заявление напишу. Понабрали в полицию черт знает кого…

Хельмут пустился в рассуждение о засилии мигрантов и о том, как Кельн с Фрехеном превращаются