Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 66

Земля наша, обильно политая кровью и по́том лучших своих сынов и дочерей, на глазах у всего изумленного мира превращается в огромный прекрасный сад, на который алчно взирает мутное и злобное око ненасытного империализма; и, конечно же, добротное, безотказное оружие в этих условиях для нас вовсе не лишне. Теперь оно, это оружие, предстает в образе грозных ракет, которые могут настигнуть врага в любой миг и в любой точке земного шара. Слов нет, страшное это оружие. Страшное и грозное в руках умелого советского солдата. Однако страшное для тех, кому войны всегда были источником неслыханных барышей, кому кровь людская — водица. Народы же, которым дорог мир, могут быть спокойны, потому что держит свое оружие советский солдат для их защиты.

3

Не знаю, где сейчас тот мудрый солдат, что «кумекал» об увеличении взрывной силы нашей мины. Помнится, дошел он с нами до самой Праги. Потом сказал:

— Ну а теперь, ребята, мне пора домой. Сыны подрастают, пошлю их в армию.

Может быть, он теперь возглавляет целинный совхоз в своих родных степях, может быть, в числе других встречал в тех же степях небесных братьев — Юрия Гагарина и Германа Титова, которые как раз годились бы ему в сыновья и которых мощное сердце ракеты вознесло в бесконечную высь и благополучно вернуло в объятия пославшей их Родины. Может быть, старый фронтовик посадил большой-пребольшой сад, о котором грезил всю войну, и теперь, прислушиваясь к реву сверхзвуковых самолетов, проносящихся в небе, горделиво пощипывает ус: хорошее ружье надежнее для охраны большого сада!..

Я вижу добрый прищур его умных глаз, вижу его большие, спокойные руки, держащие крохотный саженец...

А где-то у грозной ракетной установки стоит молодой солдат. Его сын. Человек с ружьем, коему мир обязан своим покоем и завтрашним днем.

———

ГРОМАДНО!..

Александр Довженко, великий Довженко — теперь-то уж мы без малейшего колебания употребляем эпитет «великий» — за свою ослепительно яркую творческую жизнь успел создать много фильмов, картин разных, с разными названиями. Однако всем его созданиям можно легко подыскать одно общее имя — Земля.

То теплая и влажная, курящаяся паром, исполненная нетерпеливой жажды материнства; то охваченная огнем и полымем, задыхающаяся в чаду и копоти; то вновь ожившая, вся в буйном, шальном цветении; то опять в гейзерах взрывов, в дыму, в заревах все пожирающих пожарищ, и все-таки вечно живая, жизнежаждущая и жизнетворящая — такой она предстает перед нами в довженковских произведениях, Земля, лучшая из всех планет. Художник видел ее и в горе, и в радости, была она к нему и ласковой, была и суровой, и ни разу он, сын и малая частица ее, ни разу не изменил ей.

Один из его ранних фильмов так и назывался — «Земля». А вспомните, каким кадром начинается картина «Щорс»: огромное поле цветущих подсолнухов, будто тысячи маленьких солнц опустились на землю, и вдруг над всем этим радостным земным цветением черный султан взрыва...

Потом — «Мичурин». Ведь это же опять Земля. А потом «Поэма о море», которую с большим основанием и по справедливости следовало бы именовать «Поэмой о Земле». И наконец, вот это, что, мало сказать, потрясло, прямо-таки ошеломило нас, — «Повесть пламенных лет». Тут снова узнаем все ту же великую довженковскую героиню — это же опять Земля! Откройте режиссерский сценарий. Прочтите содержание первых кадров:

«Раннее утро. На высоком берегу Днепра — украинское село. В неподвижной воде отражаются громады облаков... Величаво-спокойные цветущие сады. Купы яблонь окутаны нежными лепестками соцветий. Взрыв. На фоне почерневшего неба дрожат оголенные ветви яблонь. Новый мощный взрыв погружает все в темноту...

...Земной шар вращался в межзвездном пространстве. Дымилась планета от Нордкапа до Черного моря, а над ее идеальной сферой носились самолеты, извергая из своих чрев тысячи бомб».

Земля, Земля, Земля.

О ее прошлом, о ее настоящем, главное же, о ее грядущем — горячие, беспокойные и высокие думы художника. Александр Довженко мерил все земные дела какой-то своей, непривычной для нас, обыкновенных людей, мерой, мыслил необычайно крупно и необыкновенными категориями. Твердо, основательно стоя на земле и, конечно же, не хуже нашего зная ей цену, он мог сам подняться и нас поднять над землею, с тем, однако, чтобы мы не отрывались от нее, а видели больше, шире, дальше. Думается, что, не поняв этого, мы никогда не смогли бы понять природы довженковского романтизма.

Довженко верил в народ, в так называемого простого человека, верил беспредельно — мне бы хотелось подчеркнуть это слово — и не той снисходительной верой, предполагающей либо барское похлопывание по плечу, либо мещанское умиление, а той, какой веришь в подлинного творца жизни. И потому как эта вера настоящая, идущая из глубины души, Довженко, не колеблясь, не задумываясь, смело, даже дерзко может вложить в уста рядового солдата слова, которые были бы впору философу. Вот он, солдат, оглянулся на груды тлеющих руин фашистской столицы и, словно пораженный громадностью пройденного пути, застыл, как памятник. И тут следует внутренний монолог. Глаза солдата светятся страстно, исступленно, и мы слышим его голос:

«Кончилась мировая война! Стою с автоматом на пороге новой эпохи и думаю: какую могучую темную силу мы победили, будь она проклята!»

Вот какими масштабами мыслит солдат Иван Орлюк! Любителям полутонов и полунамеков такое едва ли придется по вкусу: «Это рядовой-то солдат так говорит? Гм, гм...»

Да, рядовой! И почему бы, собственно, ему не сказать такое, ему, сокрушившему фашистское чудище? Вслушайтесь еще и еще раз в его дрожащий от великого волнения голос:

«Передо мной проходят войска — товарищи мои, я пропускаю их, как командующий, хоть я и не генерал, конечно, и не маршал — простой сержант Иван Орлюк, колхозник с Приднепровья, обыкновенный, так сказать, победитель в мировой войне, но, поскольку нашего брата полегло в боях за освобождение народов от фашизма, как никаких других солдат на свете, — громадное, будем говорить, количество, и сам я лично пролил крови врага и труда понес немало, я, рожденный для добра человек, должен как-то представиться моим современникам, друзьям и врагам всего мира, вместе с моей женой, с отцом и матерью, со всем, как говорится, домом, с колодезем, из которого я пил когда-то воду, с садом, с огородом, где познал первые мозоли на руках, — словом, со всем моим родом и судьбой».

Мы прослушали довольно длинный монолог Ивана Орлюка и тотчас же