Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 55

Вошел Силантий. Проклиная разыгравшуюся стихию, он достал из-за печки большой полынный веник и стал сметать снег с сапог. С его оттаявших усов на пол падали прозрачные капли воды.

— Ну и погодка, — ворчал старик. — Не уедешь ты и сегодня, сынок, поезд не придет...

Но Касатину было все равно — уедет он или нет. Нахлынувшие горькие воспоминания о погибшем друге не покидали его. Он лег на койку и, притворившись спящим, чтобы не слушать рассказов старика о пролетевшем над полустанком немецком самолете, целиком отдался во власть этих воспоминаний. Память Алексея с удивительной быстротой и ясностью воскресила все подробности гибели Андрея.

...Они сидели в маленьком блиндаже, притаившемся под самым носом у немцев у разбитой деревушки Елхи, два неуловимых разведчика — Алексей Касатин и Андрей Камушкин. Над ними выла и бесновалась январская вьюга, безжалостно заметая все солдатские норы: траншеи, ходы сообщения, блиндажи, окопы, дзоты... Маленькая, раскаленная докрасна железная печка сердито ворчала, пыхтела, яростно борясь с проникавшим во все щели блиндажа холодом. Снежные вихри с пронзительным свистом носились по полю, и, казалось, притаилась, оробела война, не выдержала в борьбе с разгневанной природой.

Закури, дорогой, закури, —

тихо пел Андрей, задумчиво глядя на яркое трепещущее пламя в печурке.

Ведь сегодня от самой зари, —

также тихо подхватил Касатин, и песня ровным и светлым ручьем полилась из блиндажа.

Не приляжешь, уйдешь ты опять

В ночь глухую врага искать...

Вдруг голоса певцов оборвались. На печурку со звоном упало стекло, и в ту же минуту в блиндаж ворвался пронзительный колючий ветер.

— Алеша, держи крепче дверь! — что есть силы крикнул выскочивший в одной гимнастерке на улицу Камушкин.

Касатин уперся спиной в ветхую дверцу блиндажа и стал смотреть на крошечное оконце, в которое с неумолимой яростью ветер гнал колючую снежную пыль. Но вот Алексей увидел в окне скомканную гимнастерку Камушкина, и в блиндаже наступила темнота. «Замерзнет», — мелькнуло в голове Алексея, и он принялся ощупью искать сделанную из смятой снарядной гильзы лампу. Но в это время ему показалось, что кто-то вскрикнул. Он прислушался. За дверью ревела вьюга и больше ничего не было слышно. Предчувствие чего-то непоправимо страшного больно резануло сердце. Алексей в темноте метнулся к двери и сорвал ее с петель. Через минуту он втащил в блиндаж уже коченеющее тело Андрея. На его высоком лбу, чуть повыше правой, круто выгнутой черной брови, зияло пулевое отверстие, из которого вытекла и тут же застыла струйка крови...

Бесновалась метель. А в маленьком блиндаже, наполовину засыпанном снегом, над убитым шальной пулей другом тихо плакал солдат...

— Э, да ты, я вижу, не спишь? — вдруг заметил Силантий Гаврилович, взглянув на Алексея. Он хотел еще что-то сказать, но осекся: широко открытые и неподвижно устремленные в потолок глаза сержанта остановили «станционного смотрителя». Чутьем и опытом старого человека поняв, что гость находится во власти каких-то больших и горестных дум и что тревожить его неразумно, Силантий осторожно, на цыпочках вышел в другую комнату.

А память Алексея лихорадочно работала, воскрешая все, что связано с его другом. То он видел Андрея в тот момент, когда он провожал его, Касатина, в разведку. В это время Андрей становился более ласковым к Алексею, словно провинился перед ним. Возвращаясь из разведки поздней ночью, Касатин всегда заставал своего друга бодрствующим. Задумчивый, печальный и удивительно постаревший, Андрей сидел у печурки и подкладывал в огонь маленькие пахучие поленца. Зато как оживлялся он, как молодело и какой радостью сияло его лицо, когда в распахнутую настежь дверь вместе с холодным паром по-медвежьи вваливался живой и невредимый Алексей. Андрей помогал Касатину раздеться, сам развешивал над печкой его мокрые портянки, брюки, маскировочный халат; кипятил чай, наливал в него трофейного рому и угощал друга.

Хотя то же самое делал и Алексей, когда, случалось, не он, а Андрей уходил в разведку, но сейчас Касатину казалось, что он был недостаточно внимателен к своему товарищу, и за это сердился на себя.

На самом деле они были очень чуткие друзья, окружали один другого трогательной заботой. Их дружба не прикрывалась обычной внешней солдатской грубостью. Они любили друг друга крепко и не скрывали этого...

Алексей Иванович Касатин прожил дома около двух месяцев. Сначала у него все шло хорошо. Но однажды он вдруг почувствовал, что скучает, что здесь, в родной семье, ему чего-то не хватает. Он не сразу понял, что не может спокойно жить без своего погибшего друга. Там, в гвардейском полку, он легче переносил горечь утраты. Там его павший товарищ продолжал жить — он жил в рассказах ветеранов, в песнях, на фотографиях, развешанных во всех ленинских комнатах, в описании его подвигов. Его портрет висит перед входом в расположение полка. Его автомат любовно хранится бойцами. Да, там Андрей незримо жил, и это всегда чувствовал Алексей Касатин.

И вот теперь ничего этого не было рядом. И показалось старому воину, что он крепко обидел Андрея, покинув полк. Вот демобилизуются последние ветераны и забудут в полку Андрея Камушкина — лихого неуловимого разведчика... Кто, как не Алексей Касатин, мог бы рассказать о нем и передать новобранцам опыт настоящего следопыта!..

Большая человеческая тревога за полк и за судьбу павшего друга запала в душу ветерана. Алексей загрустил. Как-то он целую ночь не спал, все писал что-то. С той поры он всюду старался встретить почтальона, часто ходил на почту сам.

Однажды вернулся домой повеселевший, радостно возбужденный. Вынул из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и торжественно прочитал:

— «Ваша просьба о зачислении на сверхсрочную службу удовлетворена. Высылаю все необходимые документы. Ждем Вас все, товарищ Касатин. Быстрее выезжайте».

...Часовой не стал спрашивать у Касатина пропуск — его все здесь знали. Тут были все свои, и он был свой. Это была вторая семья Алексея, в которую он вновь вернулся. Он вошел в казарму и увидел полковое Знамя, возле которого замер часовой. Над Знаменем нарисованный художником и освещенный ярким электрическим светом горел орден Красного Знамени. Рядом, на Доске славы, прочел имя Андрея. Огромное волнение охватило Касатина. Он прошептал:

— Здравствуй, друг!..

...И