Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 45

проходит сила вещей. Сила – это главное. И Аллах именно с ним свел Саата. Не просто свел, а привел к нему через предательство Керима Пустынника, в котором даже Одноглазый Джудда некогда признал величие провидца. Саат возненавидел Пустынника, из-за отступничества которого ни он, ни люди из его группы, ни брат Джудда не покрыли себя славой, превосходящей славу Усамы. Он ненавидит Пустынника и теперь, по прошествии стольких лет. Но они, эти годы, не прошли для него даром. Он уже умеет разделить ненависть к исполнителю воли и к повелителю. Напротив, закон связи поводыря и ведомого состоит в том, что ведомый должен получить знак от поводыря, куда идти, от самого ненавистного. В ненависти познается истина, не в любви. Не ненависть слепа, а любовь, если искать знаки судьбы на небе, а не на земле. Чеченец – избранный. Иначе позволено бы ему было в камере работать с компьютером и изучать бумаги и книги, которые ему туда то и дело приносили надзиратели? Он помог Саату разобраться в том, что предназначение воина, будь то воин Аллаха и пророка его Мухаммада или Укр – это послужить новым властителям-костоправам, научиться их умению вправлять мозги и на своих гончарных кругах ваять человеков по своим чертежам, овладеть этими кругами и их же уничтожить собственным их оружием. А, уничтожив их, слепить свой мир из новых людей, сильных, энергичных богочеловеков. «Что неверного возвысит, то его и погубит» – так однажды сказал Чеченец, и Саата увлек смысл, таящийся в новой для него формуле. Чеченец не был чеченцем, как поначалу подумал Саат. Не был он и арабом. Не был он и истинным мусульманином, а нес в себе какое-то свое верование, которое показалось афганцу не только не чужеродным, но привлекло его. Чем? Поначалу тем, что он без страха использует слово «смерть». Он – поклонник культа смерти. Дальше – больше. Верой в сильного Героя, в Смертника, в оправданность Вечной войны. Убежденностью в победе силы над слабостью и над сомнениями, уверенностью в возможности создать, породить народ новых, современных, сильных героев, свободных от предрассудков жизненности и манков любви. Новый народ смертников. «В каждом украинце, еврее, чеченце, русском есть энергия саморазрушения. В одних больше, в других она – почти на дне. Мы первые, кто ее умеет использовать. В нас и в вас – больше всех. Вместе – это же ядерный реактор… Народа с такой современной энергией еще не было на земле», – эти слова, насыщенные пафосом, как кандагарский гранат – солнцем, понравились Саату, а к усмешке парня он привык, он ее перестал замечать. Привлекло и слово – «современный». Оно, ранее непонятное, неведомое Саату, после встречи с Чеченцем обрело выпуклость и привлекательность. Это значит, он, Саат – не залежалый товар, а зрелый да новый. Бывало, когда рыжебородый объяснял ему, что представляет собой компьютер и нейронные сети, или растолковывал устройство трехмерных принтеров, чтобы провести аналогию с тем, как он собирается «масштабировать» опытные образцы героев, «печатать» новый народ, Саат вспоминал о Мухаммаде Профессоре. Такой помощник ему бы не помешал с его инженерными познаниями и «немецким» влечением к технике. Да, в отсутствии Мухаммада Саат обнаружил в себе неведомую прежде эмоцию – он заскучал по старому товарищу. А ведь раньше его раздражали мечтания Профессора о том, как прекрасно и разумно со временем будет устроена афганская община благодаря точным немецким машинам-землеройкам, как с пользой для людей, для новых людей она будет устроена! Раньше Саата могли разгневать рассуждения о том, что для благополучия уже есть машины немецкие, осталось только встряхнуть человечество большим взрывом, и появится новый человек, способный захотеть их использовать не во вред, а ко всеобщему благу. Лживыми, заумными и пустыми мечтаниями считал надежды Профессора Саат во времена их пребывания в Кельне. Дурной была его логика, ведь как можно ждать блага от машин, сделанных руками и умом тех, кого ты уничтожишь огромным взрывом? К тому же нынешний Саат готов был признаться себе, что не только не понимал, но и ревновал Мухаммада, не желая его близости к старому Кериму Пустыннику… Ревновал, потому что Профессор Пустынника считал своим наставником и истинным командиром, а не его… Оказывается, и в этом обнаружилась рука Аллаха… А теперь, оглянувшись назад, Черный Саат с удивлением повторил слова Мухаммада про нового человека. Конечно, ведь ни Мухаммад, ни сам Саат двадцать лет назад не могли знать про будущую встречу с Чеченцем, не могли предугадать, какой работой занят рыжебородый, какое современное оружие он создает. Какого рода гончарный круг! Нет, не ремесленный круг, а станок по конструированию и массовому производству тех самых новых людей.

В баграмской камере, вдвоем с Чеченцем, Саату перестало быть скучно той скукой, которой скучают многолетние узники. Скучная это скука, когда жизнь есть, а как будто нет. Ночь без дня, или день без ночи. Знать бы, что нет ее вообще, в природе, ночи, или нет дня. Тогда не так скучно скучать… Зато там же, и из-за Чеченца, он заскучал по Мухаммаду, но не скучанием тоскующего, а прагматичным скучанием нуждающегося. Нет-нет, а бывший командир группы смертников вспоминал рассуждения своего подчиненного, в которые нет-нет, а влезали иностранные умные словечки – Erdaushubgerät… – немецкая землеройная машина, предмет мечтаний досточтенного Мухаммада, машина для прокладки тоннелей. Метро… Метро, как в Москве… Иногда Саат развлекал себя тем, что старался представить себе судьбу Мухаммада. Жив он, или как могучий Карат и как Одноглазый Джудда, уже отправился к гуриям? Мертв должен быть и предатель Керим Пустынник, сгнил где-нибудь от собственной немощи, как древний Верблюжий царь. А Мухаммад, может быть, еще жив. Саат давно не вел счет собственному возрасту, но был уверен, что за шесть десятков он перевалил. А Профессор его моложе, пусть не сильно. Их разделили еще в Германии, в кельнской тюрьме Оссендорф. Мухаммада оставили сидеть там, а Саата вытащили оттуда и принялись таскать из одной тюрьмы в другую – на самолете люфтваффе из Нервениха в Термез, потом – в Баграм и уже затем – в Пули-Чархи, в одиночку. Жестко держали. А он не горевал, не ломался. Он был готов к такому испытанию. Что одиночка тому, кто был готов к жуткой смерти! Но Саат, считая себя гораздо более крепким духом, не исключал того, что, если такое же испытание выпало Профессору, тот не выдержит и умрет. Или, наоборот, тощий инженер, как микроб, оказался способным выживать среди плесени? А если так, то сколько ему сидеть? Есть ли в