Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 44

— Дела эти, старик, нам знакомые. Пустяки это... Мы — мигом. Тпру ты, безухая!

— Гнус одолевает, гнус, по-нашему, по-сибирскому...

— Поддержи хвост.

Кузьмич послушно исполнил приказание. С его помощь ветфельдшер промыл рану, зашил ее и туго перевязал бинтом.

— Ну, вот и все. Завтра на ветпункт приведешь.

— Что вы, что вы, товарищ фельдшер... товарищ доктор! Да я ее сам выхожу!

— Ну, смотри.

* * *

Кузьмич заметил бегущую девушку:

— Никак, Верка с почты? Так и есть — она, курносая.

Взволнованная, краснощекая Вера подбежала к Кузьмичу:

— Иван Кузьмич, все вернулись?

— Это ты о ком?

— Разведчики ваши?

— Вернулись.

— Все?! — Большие серые глаза девушки умоляюще смотрели на Кузьмича.

— Как будто все...

— Точно? Иван Кузьмич, точно? Иван Куз... — запнувшись на последнем слове, Вера быстро побежала прочь, мелькая брезентовыми сапожками.

Кузьмич в недоумении оглянулся: у входа в землянку, широко и небрежно расставив ноги, стоял Сенька Ванин.

— Ах, вон оно что, — вздохнул Кузьмич и пояснил ветфельдшеру:

— Любовь, стало быть. Так-то! И война нипочем. Вот она, молодость, что делает, язви ее корень.

Старик пошарил в кармане, в руках его оказалась маленькая шкатулка.

— Супруга моя, — вынул он пожелтевшую фотографию.

— Уж больно молода! — удивился ветеринар. — Жива-здорова?

— Бог ее знает...

— Как так?

— Длинная история.

От Донца доносились звуки неумолкающего боя.

— Горячее времечко наступило, тяжело приходится, — вздохнул фельдшер.

* * *

...Короткими злыми очередями строчат пулеметы... Тяжело гремят орудия... Скребут неподатливую эмаль неба снаряды «катюш»... Сыплются бомбы в взбаламученные воды Донца... Плывут по реке трупы немцев... Поднимаются из окопов советские солдаты, закидывают вражеские танки гранатами и бутылками с горючей смесью... Крушит немцев прикладом автомата в рукопашном бою рассвирепевший Забаров... Хищно изогнувшись, идет в бой лейтенант Марченко... Генерал что-то сердито выкрикивает в трубку рации... Под огнем противника в осыпавшейся траншее вручает воинам партийные билеты полковник Демин... Скользят по небу истребители... В тыл противника ползут Ерофеенко, Шахаев, Мальцев, Ванин... День сменяется ночью... Ночь сменяется днем. А бой все не утихает.

На экране титр: СЕМЬ ДНЕЙ ПРОДОЛЖАЛСЯ ЭТОТ НЕВИДАННЫЙ БОЙ, А НА ВОСЬМОЙ...

* * *

Телеграфный аппарат отстукивает приказание Ставки. Командующий армией говорит окружившим его генералам и офицерам:

— Пора! В добрый путь!

...Армада новых советских танков устремляется в бой... Свежие части рвут оборону немцев... Ревут краснозвездные штурмовики... Гитлеровцы в панике бегут. Фашистский генерал исступленно кричит:

— На нас обрушилась вся Россия! — Подносит пистолет к виску, выстрел.

Торжественно звучит голос Левитана: «Вчера, 23 июля, успешными действиями наших войск окончательно ликвидировано июльское немецкое наступление из районов южнее Орла и севернее Белгорода...»

Титр: ...А НА ВОСЬМОЙ ДЕНЬ НАЧАЛОСЬ ГЕНЕРАЛЬНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ СОВЕТСКИХ ВОЙСК...

* * *

У радиоприемника сидят полковник Демин и Аким Ерофеенко.

— Вы, кажется, беспартийный? — спрашивает Демин.

— Да, товарищ полковник.

— И не думали о вступлении в партию?

— Собственно, думал.

— И все еще не надумали?

— Рано еще мне, — Аким густо покраснел. — Не подхожу я, видимо, по своим качествам.

— Почему? — удивился полковник.

— Собственно... я сам толком не знаю. Вот была у меня, товарищ полковник, такая история...

* * *

— Товарищ лейтенант, — обратился Забаров к Марченко, — какое решение вы приняли по поводу рейда на курган?

— О чем это? А-а. Тут и думать не стоит.

— Стоит, товарищ лейтенант. Очень стоит. Курган на пути нашей дивизии, хорошо укреплен. Он же, как заноза, у нас сидит, сдерживает наступление. И если пробраться к его вершине... следовало бы доложить об этом генералу.

Коричневые глаза Марченко вспыхнули злым огнем:

— Ты с ума сошел, Забаров! Погубишь и себя и людей!

— Так прикажите, я не пойду.

— Нет, генералу надо сообщить, — смягчился лейтенант. — Но не забудь сказать, что это твоя затея. Я умываю руки.

* * *

— ...Вот как оно, собственно, получилось, товарищ полковник, — закончил Аким. Полковник внимательно посмотрел на разведчика.

— Коммунист, товарищ Ерофеенко, не тот, кто действует по первым своим побуждениям. В данном случае вашим первым и естественным побуждением было убить предателя. Но вы помнили о более важном — о безопасности товарищей, которые выполняют ответственные задания.

— Не было у меня никаких таких мыслей, товарищ полковник, — признался Аким. — Просто не поднялась рука. И почему — сам не знаю.

Демин задумался, потом сказал твердо:

— Все-таки вам следует подумать о вступлении в партию.

— Хорошо, товарищ полковник, я подумаю.

* * *

Аким записывает в дневник два слова: «Следует подумать». К нему подходит Семен, протягивает автоматическую ручку.

— На, Аким, трофейная. Это оружие не для меня.

— Спасибо, Семен. А где же еще один подарок? Ведь я видел, что ты у немца обратно взял очки.

— Разбил я их. Хватил о дерево, аж брызги посыпались, как у той крыловской обезьяны.

— Ну и шут с ними. Мне Пинчук обещал в медсанбате достать.

— Ты же слепой без очков?

— Нет, Сеня, я, кажется, прозрел. Понимаешь — прозрел.

* * *

Генерал Сизов тепло пожал руку Забарову:

— Мысль дерзкая, но стоящая. Желаю удачи!

* * *

Курган темной громадиной вырисовывался на побледневшем горизонте. Оттуда иногда доносились пулеметные очереди, раздавались сонные ружейные хлопки.

 — Ну, Забаров, время, — лейтенант Марченко протянул свою тонкую руку. — Может быть, ребятам поднести по одной... для храбрости?

— Не надо, — отрубил Забаров. — Не нужна мне такая храбрость.

Стоявший неподалеку Ванин, услышав его, сокрушенно вздохнул.

...Разведчики пробирались неглубокой балкой, она тонула в пепельно-серой прохладной дымке.

— До кургана недалеко, — предупредил Забаров, вглядываясь в предутреннюю муть. — На вершине пулемет.

Вражеский пулемет изредка выпускал в темноту строчки трассирующих пуль.

— Надо разделаться с ним, —