Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 36

Дурное предчувствие оправдалось совсем скоро, когда Кармаль на БМД, с десантной колонной, двинулся в Кабул. Сутолока была жуткая, офицеры после крушения самолетов двигались злые, насупленные, что грозовые тучи по небу, то и дело накатывали друг на друга клубами. Командир десантной дивизии, с которой пражский гость направлялся в свою столицу, матерясь, сетовал Ларионову, что до взлета, считай, не ведал, куда их двигают и зачем.

– Из Витебска бросили в район Балхаша! Думали – учения! – кричал генерал, дыша на представителя тяжелым чесноком. С Витебска у него духан держится, что ли? – А пакет вскрываю – мать твою, в Афганистан перебрасывают. На те, бабушка, Юрьев день! Я за карту – где он, этот Афганистан хренов? Куда ехать, чего ехать? Семьдесят шестые ждут, а мы, как тараканы под светом, бегаем…

Выход десантников в Кабул задерживался из-за Анахты Ратыбзат. Зад у нее оказался столь габаритный, что никакими усилиями его не удавалось пропихнуть в люк десантной машины. „Где они только армейские портки такого размера нашли“, – дивился Ларионов, глядя, как одетую в советскую военную форму любовницу несколько десантников стараются затолкать в БМД.

– Ну ты видишь, мать твою, что делается! Ехать надо, а эта – как пробка! – орал генерал, позабыв уже про все дипломатии. – Вы что, вашу мать, под трибунал хотите?! Пихайте ее, блин, так ее растак, прямо с ушами внутря!

– Застряла, товарищ комдив! Мертво стоит!

– Что? Что ты вякаешь там?! Обратно тяните. Или вам штопор подать, недоумки?!

– Да влезла плотно, ни туда, ни сюда, что хрен в щелке. Пропоносить бы ее, мож, тогда полегчает, – тоже не сдерживаясь, отвечал сержант, тянущий Анахту под мышки наверх. Его сочный голос заглушил крики самой виновницы задержки.

– Я те пропоношу! Я те здесь устрою желудочный курорт Минер-ральные В-воды! Дивизия на марше… Трибунал… – Комдив угрожающе побагровел, но в этот момент то ли кто-то снизу рванул с силой, то ли сама Анахта от волнения похудела, только тело ее вдруг провалилось в люк целиком, лишь ладони взметнулись вверх на прощанье, словно крылья птицы.

Генерал посмотрел обалдело на сержанта, потом на Ларионова:

– Все, тронулись… Ух… Блях… Цирк-шапито!

Десантники только выдвинулись из Баграма и сразу встали. Перед их колонной на Кабул катилась другая дивизия (как потом понял Ларионов, это была часть той самой, ставшей вскоре знаменитой, „дикой дивизии“, составленной из таджиков и узбеков). „Дикие“ впереди остановились, им в хвост уткнулись шедшие за ними части. Ларионов поспешил в голову колонны, раздвигая встревоженных солдат, крича, что он из советского посольства, и требуя старшего. На него махали руками, материли и показывали на все четыре стороны света.

По обе стороны дороги, до горизонта, до самого неба, как вздыбившееся волнами море, простирались зелено-голубые виноградники. Пахло жженой краской, впереди дымились перевернутые машины, лежали убитые солдаты. Их было много, человек восемь. Представителя СВР поразили лица живых, бродивших вокруг трупов, – по ним блуждали растерянные, виноватые улыбки, словно им неудобно было за тех, кто из шалости устроился прилечь на земле. Наконец перед Ларионовым возник офицер, назвавшийся старшим:

– Майор Ибрагимов.

– Что случилось, майор Ибрагимов? – как можно спокойнее спросил Ларионов.

– Из зеленой зоны стреляли.

– А вы что, спите? Вы что, в „Зарницу“ играете? Дай им в дышло!

– Нам приказ – не стрелять.

– А танки у тебя есть, Ибрагимов?

– Есть.

– Так что же ты, майор?! Разверни и дай! Твоих же людей крошат!

– Куда развернуть-то? – Майор часто-часто моргал и переминался с ноги на ногу. Видно было, что он и рад бы дать, да сомневается. – Вы штатские. А меня потом как развернут, как дадут! Приказ у меня – не стрелять!

Ларионов понял, что убеждать Ибрагимова бесполезно.

– Подцепи танком машины, оттащи в сторону. Ты здесь всю армию держишь, Ибрагимов.

Через полчаса колонна опять поползла длинной зеленой ящерицей, несущей в своем чешуйчатом чреве тысячи разных человеческих жизней, скрепленных с этого дня и уже надолго – как разные листы бумаги огромной стальной скрепкой – одной судьбой»[41].

Увы, у нас для вас нет другой истории. У нее для вас нет системы Станиславского в предложенных обстоятельствах. Нет у корпуса генерала Павловского никакого выбора. Есть только выбор из нескольких судеб у его солдат, у их жен. Но не у их матерей… С таких слов и начать? Ведь пока еще есть выбор у солдат и их генералов. Или уже нет?

Вот светлый кабинет с высоченными потолками и белыми-белыми стенами, с тяжелыми золочеными портьерами на окнах (вероятно, Кремль?) и огромный, белого же мрамора, стол. За столом – люди в дорогих костюмах. У людей нет лиц. Видны только спины. Во главе стола, белого, как горный снег, – человек. Он сидит, низко склонившись над столешницей. Его не увидеть за спинами тех, которые в костюмах. Но слышен его глухой, усталый голос. Он задает вопрос тем, которые в костюмах. Вопрос звучит тихо, но настойчиво. Воевать или уступить? Вот что он спрашивает. Он ждет от людей в костюмах соображений. Что они ответят? Маша-Балашов вслушивается в ночные звуки, ее ухо огромно, как ухо слона. Ее сердце – это сердце Большой Медведицы. Сердце хочет, чтобы люди без лиц посоветовали бы обождать, хотели бы объяснить начальникам армии двунадесяти языков, что лучше договориться. А ухо слышит уже, как лязгают клыки танковых гусениц… И ничего уже не поделать.

«Костюмы» молчат, словно воды в рот набрали. Хотя ртов нет, люди – без лиц.

– Что же вы молчите? Вы когда дрались в подворотне крайний раз?

– Там бить надо первым, – отечает кто-то из сидящих голосом Логинова. Логинов? Он тут зачем?

– Вот и славно. Вот и верно. Верно – от веры, – поощряет говорящего голосом Логинова хозяин кабинета, а костюмы все молчат. От того Маше-Балашову не по себе, и она волевым усилием хочет вмешаться, втиснуться в сон, чтобы побудить их возразить или согласиться, сама, впрочем, не определившись. От чрезмерного усилия она выпадает из дремоты. На дворе – глубоко за полночь. Она набирает Володин номер.

Логинов сидел в туалете, на белом унитазе. Унитаз высок и узок, особого фасона, дизайнерский, французский. Отцовский, старый, советский, давно на свалке истории. «Мой трон», – с почтением, но без мании величия, называет это изделие хозяин. В туалете, то бишь в сортире, Логинов читает книги. Телефон он оставляет за дверью, на кухне или в спальне. Никто не нарушит покой читающего аристократа, восседающего