Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 34

«К психологу, типа, вы ее сводили? Нет? Советую доктора Шпака». Глупая женщина. Глупая, как Гюнтер. Как может с ней отец сейчас жить? Дядя Володя, конечно, хорош, но все равно в душе невольно шевелится то самое, которое не ревность. Мать, конечно, ловка с ним, но что это она нет-нет, а глянет на него, как бы сказать, беззащитно? Нет, сняв защиту… И Катя присматривалась и присматривалась к Логинову, делая вид, что его сын ей не более интересен, чем грузинская мазня в рамках, развешенная на стенах.

– Ладно, прости, – продолжила Маша, – ты хоть литр выпей. Это я так, на нерве. За победу не рано, а, Логинов? Это я так, чисто уточнить. Выпью с тобой, конечно, выпью. Уже только за тех людей у Кремля выпью.

– А я все-таки за победу. За нее еще ох как побороться придется, а то и умереть кое-кому. Лишь бы случилась.

– А может не случиться? Допускаешь и такое? – снова нахмурилась Маша.

– В сорок первом разве не допускали? Это в девятьсот четырнадцатом был подъем, и тоже с флагами. Поглядеть надо, кто как себя через год поведет, через два. Кто с флагом останется. Тот, который сейчас с шампанским, или наоборот?

– Погоди. Ты допускаешь, что война встанет в полный рост, вдолгую?

– Она уже – в полный рост, просто пока – не здесь. Это же торф, его невозможно потушить на глубине. Пожар неизбежен, лесу – гореть. Другое дело, кто как успел к пожару подготовиться. Этот вопрос открыт, вот за положительный ответ на него я и выпью.

Логинов опрокинул в себя тяжелую, пузатую, полную рюмку чачи. Маша заказала было «Киндзмараули» по старой памяти, но, поглядев на Логинова, передумала.

– Мне тоже налей, если так. Прямо в твою рюмку. Не побрезгую.

– В чаче все пятьдесят.

– Да хоть семьдесят. Лей.

– Мать, а надо тебе? Сожжешь себе это, типа, кишки, будешь снова мучиться ночью ауфштоссом[38], – проявила заботу Катя, но Логинов уже наливал. Маша выпила одним духом и даже не поморщилась. Закусывать не стала.

– Жесть. Мать, ты круто тринканула. Я тоже так хочу.

– Успеешь, Катерина, какие твои годы, – остудил девочку «дядя Володя». – Мать-то твоя, а по-нашему – мама – это школа Андрея Андреича Миронова.

– Того самого деда, что ли? – обидевшись на вмешательство, но и возгордившись тем, что с ней как с посвященной, отозвалась Катя. Миронов слыл в родительских байках чем-то вроде семейной легенды. Мирвайс, кажется, впервые наградил ее долгим, не убегающим взглядом. Он тоже много чего разного слышал от отца про того Миронова. И уж назвать его просто дедом – это, по меньшей мере, необычно.

– Да, того самого, который в Афганистане и проиграл, и победил, – странно пояснил Логинов и снова наполнил свою рюмку. Катя не поняла ничего из сказанного им, зато Маша согласно кивнула. Точно, того самого.

– Папа, как можно проиграть и победить? – Мирвайс тоже не раскусил ребуса и не пожелал с этим мириться.

Логинов медленно, смакуя, выпил густую чачу.

– Молодцы, грамотно охладили. Сын, я тебе объясню, но позже. А если запамятую – напомни. Это важно. Важно очень, потому что сейчас будет война такая, что не проиграть и победить, а только победить. Не его война. Это другая, и это наша война.

– Какая другая? – спросила Маша, перебив Мирвайса.

– Театр военных действий – вся дуга кризиса, и Синьдзян, и наша Азия, и Молдавия, и Украина, и Белоруссия. И сами мы – тоже дуга. Потому что разделены прежними войнами. Все, что было разделено, будет воевать. А что ты удивляешься? Американцы нас в семьдесят девятом затянули в петлю? Затянули. Так и теперь. Только не для нас Украина станет вторым Афганистаном…

– Но мы же там проиграли, мы же ушли оттуда! Тогда в чем логика? – теперь уже Маша перебила Логинова.

– Мы проиграли потому, что полагали, будто можем позволить себе проиграть. И потому, что лгали самим себе и не уважали себя. А Миронов не лгал. Ты же знаешь… Он оказался той частичкой системы, в которой сосредоточилось знание о правде. Это твой Балашов очень точно узрел в нем. А я – нет. Не правда, а знание о ней. Поэтому Миронов победил. А сейчас мы просто не можем полагать, что можем позволить себе проиграть и что можем позволить себе лгать и не уважать себя. Я надеюсь, на этот раз с этим справимся, власть справится, народ справится. Или ему нет места на олимпе.

– Кому?

– Народу. Нам.

– И ты спокойно об этом рассуждаешь? Рядом с сыном? Или ты его снова отправишь во Францию, в Германию или куда там еще? Где вы еще не жили?

Логинов перехватил недобрый короткий взгляд, который Мирвайс выпустил в Машу. И такой же – Катин, уже в сына. Логинов улыбнулся одними глазами.

– Забавно. Я спокойно говорю? Хотя да, пожалуй. С такой чачей нет нужды выпрыгивать из собственной посуды. Франции и Германии конец в любом случае, под нашими ракетами или без них. Если что, если мы здесь не заслужим места на олимпе народов, то Мирвайс уедет в Афганистан. Там война так давно, что ее будто бы и нет. Будет там профессором в талибском университете.

– Круть. Пруфы! Ты что, правда уедешь в Афганистан? – спросила Катя у Мирвайса, рискнув не отвести глаз от его странного, испытующего взгляда.

– Не планировал. Но если отец скажет – поеду, – блеснув огромным карим зрачком, не сразу ответил ей мавр.

– Красс. Я бы тоже поехала.

– Тебе к чему? Тебя там в таком шмотье каменьями побьют. У нас народ дикий.

– Меня? Чел, тэйк ит изи. Меня за что? Я не тормоз. Наклею бороду, накину худи, меня от пацана не отличишь. От вашего талиба.

Юноша такую чушь даже не удостоил комментария и развернулся к отцу и к Войтович. Маша с удивлением обнаружила, что Катя ничуть таким обращением не абьюзена. Уголком глаза она коснулась лица молодого человека. Чем-то он уже ей не понравился. В отличие от его отца.

После этого как-то о войне позабыли, между взрослыми пошли другие разговоры, воспоминания о курьезах. Серьезного, тяжелого, будто по взаимной негласной договоренности, стали избегать. Наконец, Маша с Логиновым-старшим условились встречаться семьями.

Разошлись за полночь. Долго прощались сначала на Пятницкой, под светом фар «роллс-ройсов», «мерседесов», БМВ и прочих «шведов», потом – у дома Войтовичей, куда мужчины-Логиновы проводили женщин. Катя отправилась спать в возбуждении. Вечер превзошел ее ожидания. Мирвайс, который в ресторане изображал взрослого и будто не замечал ее, на прощание поцеловал ее