Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 32

– Смагин с отпуска такой, начищенный. Я лишнее не кладу, мой макияж дорого стоит, не то что твой яд, – возразила гримерша Алина. У нее с Сережей давно не заладилось.

– Мой яд на Сухаревке дороже кураре торгуют, – парировал Сережа. Одолеть такого в словесной дуэли немыслимо, он остер на язык, но беззлобен и не обидчив. Инертен, как аргон. Маша его с ходу раскусила, поэтому они – подружки.

– У Смагина дом на Кипре. Приглашал, я не поехала. Больно надо, – непонятно к чему объявила Алина и покосилась на Машу.

– Кого он только не звал. Надо было соглашаться, а то грохнем «Ярсом» по Европе – и привет фазенде.

Гурков носит квадратные очки с толстыми стеклами, и по глазам его трудно определить, то ли он смеется, то ли щурится. Алина же лицом как раз проста.

– Ты что, серьезно думаешь, ударим? Прямо атомной бомбой? Хотя да, а чем еще? У нас же больше ничего нет, кроме бомбы и «Лады Гранты»… Так куда бежать? Дочка умотала с мужем на Гоа, но чего там делать-то больше года-двух? Внук только на выездку пошел… Тут…

– Так ты не беспокойся, сейчас кавалерией не воюют, она только для парадов. Кстати, если немцы тебя в плен возьмут, будешь им морды пудрить. Та же работа, только морды другие. Правда, Маша?

– Брось, Сережа. Видишь, человеку тревожно.

– Ладно. Нас немцами не испугаешь. Я вот в девяностые косметикой торговал, а мой напарник философский окончил, – начал очередную байку Гурков, но Алина его перебила. Ее интересовала Маша.

– А тебе не тревожно? Ты дочь сюда привезла. Жила бы там, как у Христа за пазухой. Я бы ни за что…

Маша резко развернулась от мониторов:

– У Христа за пазухой креста нет. Да, привезла. Вернее, увезла. Я увезла дочь, чтобы она там под наш ракетно-бомбовый не попала, когда Берлин снова будем брать. А здесь чего мне бояться? «Ярсы» у нас, не у них, – с вызовом произнесла Войтович.

Алина пробормотала под нос, что у них вместо «Ярсов» «мерседесы».

– Ладно вам. Не будет никакой войны. У нас там бизнеса, у них тут газ. Смагин-то, главный защитник «Русского мира», к себе домой на Кипр ездит. Он что, воевать захочет? Как же. И у тебя, Машенька, бывший в Кельне. Ты же не хочешь ему по башке влепить «Ярсом?» Он же у тебя безобидный писатель? Или уже его не жалко, раз он бесполезный? Ай-ай-ай…

Маше вспомнился Балашов. Если бы он тоже сюда вернулся, то мог бы сидеть в кресле среди экспертов, тоже напудренный. Он был бы среди «либералов». Вон их сколько, не принявших «крымнаш»… Нет, пожалуй, здесь, без его безумной фрау Грюн, он начал бы стремительно «русеть», и не потому, что он приспособленец. Она так его хорошо знает… Он же пластичен, он податлив к правде, а правда отсюда одним боком видится, а оттуда – другим. Или нет? Или правда только тем видится одним боком, которые не умеют или не хотят ее распознать целиком, в объеме? Как бы то ни было, подумалось Войтович, сейчас она не скучает по Балашову. По тому Балашову, каким она его оставила. А по-прежнему, по давнему, по тому, с которым сошлась?

Тут замигала лампочка. До мотора – пять минут.

Сергей приобнял Машу за плечи:

– Не грузись, найдем тебе мужа с нормальной антиядерной головкой. Тьфу, головой… Готова?

Маша кивнула. В этот миг по внутренней связи в монтажной зазвучал глас шеф-редактора. Он известил, что шоу отменяется, пойдут срочные новости. Путин признал ДНР и ЛНР. Шеф-редактор в прошлом служил диктором на советском телевидении, и такие слова он произнес голосом Левитана. На душе стало торжественно и пусто…

Сергей включил микрофон и по громкой связи сообщил в студию: «Господа и дамы, все по домам, мы объявили войну всему цивилизованному миру. Шучу. Слушайте наши новости в бомбоубежище».

Не успел он отключиться, как Алина громко и грязно выругалась. Это вывело Машу из состояния грогги. То, о чем она мечтала, свершилось. Ее Родина стукнула, наконец, по столу. Хватит позволять уродам творить несправедливость! Стукнула Родина так, что, небось, у Шольцев с Макронами тарелки на столах подскочили. Но только теперь ей открылось и то, что было очевидностью для Балашова. Тарелками дело не ограничится. Теперь прольется большая кровь. Русских в Донецке жалко и в Одессе – тоже жалко. Несправедливость насилий над ними невозможно терпеть. Но теперь прольется очень много крови. Москву не зальет? Как вышло так, что она, женщина в годах, этого не до сих пор не осознавала? Не осознавала, что Москву могут бомбить. Это возможно? О чем они только что говорили? О «Ярсах?» Отчего сейчас собственные слова показались глупой бравадой?

Маша физически ощутила духоту и потребность побыть на улице, идти на улицу, в Москву, выйти с улицы Правды на Тверскую или по бульвару. Она набрала номер того мужчины, который сейчас смог бы ее успокоить. Но Логинов не ответил. Она позвонила Рафу Шарифулину, но и его не застала. Собралась тогда поговорить хотя бы с Васей Кошкиным, но раздумала. Пенсионер Кошкин бросил пить и даже выпивать, превратился в брюзгу-якобинца и стал зануден, как чеховский Беликов. Только вместо того, чтобы повторять, как Волга впадает в Каспийское море, он твердит о том, что пенсионная реформа – это преступление против человечности. И тут перезвонил Логинов. Маша было взбодрилась, но ничего не было слышно…

Тем временем в студии что-то произошло. У экспертов уже отцепляли микрофоны с лацканов пиджаков, а Смагин ускользнул в гримерку. В его трудовой жизни – это не первая отмена эфира. И даже слава богу, он безумно устал от одних и тех же лиц и слов. Лица – это и есть слова. И наоборот. Одно крепко пришито к другому, так устроен этот бизнес.

Но Смагин-то исчез, зато статисты на скамьях остались без присмотра. Они слов не жалели. Крик, ругань, вот-вот в ход пойдут ногти и кулачки. В центре волнений оказалась Катя.

– Войтович, смотри, твоя фестивалит. Может, нам ее на Матч-ТВ отправить? – окликнул Машу Гурков. Он продолжал взирать на происходящее в студии, и философская улыбка не сходила с губ.

– Отстань!

– Так ей сейчас там наваляют…

– Щас. Она немецкую школу прошла. Немецкая школа нынче – это «Алькатрас».

– А точно. Неметчина жжет. Твоя