Пир победителей - Николай Борисович Макаров Страница 27

и Японии. Короче, тебе поручается обеспечить полки, участвующие в параде, новым добротным обмундированием. Обеспечить подвоз питания. Чтобы наши воины выглядели сытыми орлами, а не голодными задохликами. Я буду лично отбирать воинские части и сообщать тебе об их особенностях и количестве. О твоих способностях я наслышан. Говорят, ты чудеса вытворяешь, из-под земли можешь достать всё, что надо. Так?

– Из-под земли, товарищ маршал Советского Союза, добывают нефть, уголь, другие полезные ископаемые. Но они не мне подчиняются. Задание я понял. Выполню.

– Смотри! – И маршал строго глянул на генерал-майора. – Если облажаешься, не обессудь. По всей строгости. Слыхал такое выражение «облажаться»?

– Слыхал. Ещё в прошлом веке торгаши, если плохой товар подсовывали…

Стало обидно, что Ворошилов ему угрожает, но вида не подал, спокойно попрощался и отправился заниматься новыми трудными делами.

Главная задача – шинели. На то количество личного состава, которое выписывал Ворошилов, их не хватало. Двадцать пять тысяч человек. Но просить маршала уменьшить число участников значило расписаться в своём бессилии.

Эх ты, шинель однобортная из сукна серого цвета, принятая ещё в 1926 году, сколько тебя сгорело во время летнего стремительного отступления, когда приходилось со слезами на глазах жечь склады! Сколько тебя ушло осенью в плен к немцам! Если думать об этом, головная боль никогда не пройдёт. А голова у генерал-майора Драчёва всё чаще и чаще болела в последние месяцы. Вместо жены при нём теперь постоянно находилась новая подруга – товарищ Гипертония. Иной раз так заболит, что, кажется, мозг вот-вот лопнет. Хотите расстрелять? Расстреливайте. Прямо сейчас, только, пожалуйста, вот сюда, в голову, где сидит эта боль!

Лет до тридцати он знать не знал, что такое болезни. Голод – да, холод – да, но даже простуда его не брала. Худенький, жилистый, подвижный. Такие редко болеют. Бегал, плавал лучше всех…

Счастливейшее воспоминание – как они с Марусей купались в лучах заката в Иртыше, как потом он провожал её в общежитие работников железнодорожных мастерских, где временно размещалась часть самоделов. У входа она, наконец, вернула ему будёновку:

– Держи, а то тебя начальство заругает.

А на следующий день в здании под Крылатым Гением они смотрели «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Спектакль оказался весьма посредственным, большинство актёров играли слабо, без той живости, которую подразумевал для них Бомарше, но постепенно текст пьесы возобладал над его исполнением, даже актёры ближе к концу ожили, и когда всё кончилось, зал бурно аплодировал, и труппе дали аж целых пять занавесов.

– Занавесы – это сколько раз после спектакля зрители рукоплесканиями вызывают актёров кланяться, – пояснила Маруся.

Они уже шли по ночному Омску под руку.

– Тебе что больше всего понравилось? – спросил Павел.

– То, что Фигаро оказался в такой ситуации за свои прежние грехи. Раньше я как-то не осознавала, что он поставлял графу Альмавива девушек. А тебе что понравилось?

– Когда Сюзанна сказала: «Боже, как глупы бывают умные люди!»

– А что не понравилось?

– Всё.

– То есть как это?

– Актёрам уже за сорок, а играют жениха и невесту. Графине вообще под восемьдесят. И ещё я терпеть не могу, когда мужчина играет женщину или женщина – мужчину.

– Ну да, Керубино играла девушка. А я читала, что раньше все актёры были мужчинами, женщинам категорически запрещалось играть на театре.

– Ага. Даже Офелию и Дездемону играли юноши.

– И всё-таки, хоть труппа и не сильная, но пьеса Бомарше просто прелесть.

– И сейчас даже актуальная. Напоминает о том, как в прежние времена господа могли распоряжаться судьбами своих слуг. Это право первой брачной ночи – просто жуть какая-то.

– Интересно, в России такое существовало?

– Существовало. Во времена крепостного права.

– А ты знаешь, что значит имя Фигаро?

– Это прозвище. Так называлась в Испании короткая курточка, в которой он щеголяет. Кстати, а по имени графа Альмавива во времена Пушкина назвали плащ без рукавов. Что ты так смотришь? Я ведь интендант, мне читать про всякие вещи всё интересно.

– А мне с тобой интересно.

Когда они прощались у дверей её общежития, вновь не хотелось расставаться, и договорились завтра опять встретиться. А завтра выяснилось, что комнаты самоделам больше не выделяют, надо съезжать. Ей предстояло возвращение в Иркутск к родителям, и это известие убивало обоих наповал.

– Слушай! – осенило Павла. – А ты пишущей машинкой владеешь?

– Ещё как! – ответила Маруся. – Нас в гимназии хорошо научили.

– Нам в штабе СибВО нужна одна дактилошка.

– Смешное слово, – обрадовалась она. – Так до революции машинисток называли. А где жить?

– У меня комната в коммуналке. Обещаю не приставать. Я на полу, ты – на кровати.

– Точно обещаешь?

– Клянусь мировой революцией!

– Ну, если только мировой…

– Согласна?

– Согласна, ладно.

– Уж очень мне не хочется расставаться с тобой, гимназистка Буранова.

– А мне с тобой, комбат Драчёв.

И он устроил её. И на работу машинисткой, и жить с ним в одной комнате. А уж как у них всё соединилось – это оставим в тайне, как в песне про коробейников:

Знает только рожь высокая,

Как поладили они.

Распрямись ты, рожь высокая,

Тайну свято сохрани.

И про её день рождения он сдержал слово – где-то раздобыл и муки, и немного мяса, и даже мороженого с викторией, получился 19 июля праздник с пельменями.

А не прошло трёх месяцев, и 8 октября они поставили свои подписи как муж и жена, да не где-нибудь, а в том самом особняке купца Батюшкина, бывшей резиденции Колчака, где теперь размещался главный городской ЗАГС. Подходя к роскошному зданию, невеста сказала:

– Ну, жених, давай, штурмуй это здание во второй раз.

И он, ведя её под руку, пошёл на штурм. В зале бракосочетаний всё прошло просто. Одноногий ветеран зачитал им договор:

– Драчёв Павел Иванович и Буранова Мария Павловна вступают в союз по взаимному согласию и обязуются жить честно, воспитывая детей честными гражданами Союза Советских Социалистических Республик. – При этом он показал на стоящий между ним и брачующимися стол, покрытый красной скатертью, словно этот стол олицетворял собой всё огромное пространство страны, признанной к тому времени лишь шестью государствами в мире – Турцией, Ираном, Афганистаном, Монголией, Польшей и Финляндией. И Павел Иванович действительно видел, что перед ним не стол, а вся великая Россия, ставшая СССР, за которую он сражался, и перед которой сейчас обязуется «честно любить жену и воспитывать честных детей». И ему нравилось, что в предлагаемой официальной формулировке во главе угла ставилась честность, а не идеалы марксизма.

– Ну вот, Фигаро, твоя Сюзанна стала тебе