Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 26

— Назад! — услышал я его голос и кинулся в едва заметный просвет ворот.

По дороге к машине встретились с Догбаевым и Бобровским. Заслышав стрельбу, они спешили нам на помощь. Через несколько минут мы уже были в своем расположении. Пленного немца младший лейтенант увел в штаб корпуса.

Укладываясь спать, я заметил несвойственную бледность на юношеском лице Вяткина. Его серые большие глаза беспокойно смотрели на промокший до последнего листика комсомольский билет, который он держал в руках. Казалось, с его припухших губ вот-вот сорвется рыдание...

Петр Бобровский «сплошал»

Видно, не суждено было нам отдохнуть в ту промозглую ноябрьскую ночь. Пойманный немец дал ценные сведения, и нас подняли на ноги, едва мы прилегли: требовалось из того же села привести еще «языка» — для контроля.

Проснувшись, я увидел Петра Бобровского сидящим у маленькой, чуть-чуть помигивающей свечки. Разведчик склонился над чем-то и тихо, невнятно ворчал, ероша волосы:

— Вот ведь... какая притча... растет. Тоже небось человек выйдет...

Весь путь до села он не проронил ни единого слова, несмотря на мои попытки заговорить с ним. Не подозревал, наверное, суровый сибиряк о моей привязанности к нему. На этот раз разведчиков было человек тридцать. Недалеко от села оставленный нами еще раньше разведчик доложил, что в Вильшках спокойно. Вел группу капитан Сперанский. Отделение Догбаева было послано вперед. Мы прошли метров пятьсот — и вдруг услышали позади себя шум. Пришлось укрыться в кюветах.

Немецкие связисты вели телефонную линию. Тянули они ее по кювету. Я почувствовал, как на моей голове неприятно зашевелились волосы. Быстрее побежали по кювету вперед, а гитлеровцы, ничего не подозревая, шли вслед за нами. Я слышал их разговор на чужом, непонятном мне языке. Так мы проползли в самое село. С боков на нас настороженно уставились темные глазницы разбитых окон.

— Огонь открывать по сигналу, — успел предупредить всех Догбаев. Сам он пробрался в пролом одной хаты и, выставив автомат, стал ждать. Было отчетливо слышно чмоканье тяжелых немецких сапог. Немцев было человек двенадцать. Их согбенные долговязые фигуры мы уже видели на мутнеющем горизонте. А дальше, вслед за ними, точно тени, перебегали наши остальные разведчики.

Вдруг без всякого предупреждения захлебнулся в злобной скороговорке автомат Бобровского, засевшего у самой дороги. Немцы шарахнулись в разные стороны. В ту же секунду я услышал, как Догбаев пустил в темноту страшное, несвойственное ему ругательство. Но вслед за ругательством из черного провала метнулся в сторону немцев огненно-красный пунктир трассирующих пуль.

Не выдержав, Бобровский первым кинулся на врагов. За ним из-за плетня выскочил Семен Вяткин, а потом уже все. Помню, не успел я выбежать, как лицом к лицу столкнулся с немцем. Видимо, я первым пришел в себя. Рванул из рук фашиста автомат и что было силы ударил его кулаком по роже. Он застонал и тут же поднял руки.

Подталкивая немца прикладом, я повел его в нашу сторону. Вскоре догнал Бобровского и Вяткина. Они вели еще троих пленников. А позади рвали тишину частые винтовочные выстрелы и автоматные очереди. К ним присоединилась артиллерия. Над нашими головами прошуршало несколько снарядов.

Недалеко от своего села остановились передохнуть. Вынимая мелко дрожавшими пальцами из кармана кисет, Бобровский заговорил, медленно выдавливая слова:

— Грех попутал... Погорячился... сплошал... не надо было стрелять. Вот как они теперь там? — мотнул большой головой в сторону, откуда все еще неслась частая стрельба и взмывали вверх ярко-белые ракеты.

Я, словно очнувшись, впервые подумал о судьбе разведчиков, оставшихся нас прикрывать. И беспокойство защемило сердце.

Восемь раз за «языком»

Этот «язык» нам достался тяжело. Около двух дней наблюдал я за посадками, выискивая нашу жертву. Рядом с одним высоким деревом то и дело строчил немецкий пулемет. Мне оставалось выяснить — сколько немцев сидит у пулемета. Как это сделать? Терпеливо наблюдаю дальше. Ночь. По телу пробегает дрожь. Жутко одному в моей норе. Вдруг оттуда, где сидит немецкий пулеметчик, взвилась ракета, вторая... Длинная пулеметная строчка прошила темное полотно ночи. Чуть не вскрикнул я от одной догадки: не может же один человек одновременно стрелять из пулемета и выпускать ракеты, значит, немцев двое!..

Первая попытка взять «языка» окончилась полным провалом. Все дело испортил Гриша. Был у нас такой маленький, шустрый разведчик. Он шел впереди всех, не пригибаясь. Эта лихость окончилась для него гибелью. Сидевший в засаде немецкий автоматчик насмерть сразил нашего Гришу. Всю ночь мы старались вытащить его, но нам не удавалось — стерегли здорово немцы. И только сообразительный и отчаянный, как черт, Сенька Вяткин ужом подкрался к телу павшего товарища и утащил его из-под носа гитлеровцев.

Мы несли Гришу на руках, печальные и злые. Хоронили в пасмурный день. Казалось, небо разделяло наше горе, сея на холодную землю мелкий дождь.

На другую ночь пошли вновь, но также неудачно. Думалось, что с потерей товарища мы потеряли и свой опыт разведчиков. Неудачей окончились третья, четвертая и... седьмая наши попытки захватить контрольного пленного. Мы тыкались в разные точки немецкой обороны, но всюду получали организованный отпор. Стыдно было показываться на глаза начальнику разведки. Командование бригады требовало одного — «языка».

Выручил всех Петр Бобровский. Он предложил сделать повторное нападение на обнаруженных мною пулеметчиков, «поскольку они теперь успокоились». Ветер для нас был встречным. Ночь темная. Все говорило за то, что поиск должен быть удачным.

Взяли по два автоматных диска в запас, по три гранаты. Шли один за другим, неся в сердце затаенное решение: либо умереть, либо взять. Я обернулся и взглянул в лицо шедшего позади меня Вяткина. В серых глазах Сеньки не было обычной улыбки. Он сосредоточен и даже немножко угрюм.

К немцам мы подобрались незамеченными. Охватили их плотным кольцом. Вяткин и Бобровский поползли к фашистским пулеметчикам. Те спокойно сидели в своем окопе. Один все время пытался прикурить и не мог — ветер гасил спичку. Немец вполголоса произносил непонятное разведчикам ругательство. Он чиркнул вновь, пряча маленькое пламя в пригоршне. В ту же секунду на склоненную голову его обрушился страшный, оглушающий удар. На другого пулеметчика коршуном кинулся Бобровский. Ловким и сильным движением правой руки он всунул ему в рот носовой платок. Толкнув прикладом автомата, приказал идти на восток. Немец, спотыкаясь, потрусил. Второго гитлеровца волокли