Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 241

про себя и не применул подцепить его. «А вы, почтенный устат, сумеете сломать Пушкина в этих русских горожанах мелкого пошиба?» – по-английски спросил он. Саат оглянулся на Мухаммада, но тот отвел глаза. Тогда он указал на Чеченца и высокопарно заявил на пушту, что нет такой сущности в мире неверных, которую не смогли бы превратить в красную глину, а из глины слепить новую сущность гончары Аллаха, его волей оказавшиеся вместе на священной земле пуштунов. Хамид не удержался и уточнил, встречался ли Саат хоть с одним Пушкиным, а когда в ответ услышал, что этих Пушкиных за месяцы испытаний в Москве им с Мухаммадом хватило бы на десять жизней, то уколол гордеца ниже пояса: «А гончаров Чеченец смог бы слепить по моему указу?» Хамид отдавал себе отчет, что такой заход у Саата, в его вотчине, при его человеке Мухаммаде – это вызов, и вызов опасный даже для того, кто уверен, что собака не сомневается в том, кто ее хозяин. Дразня ее в ее будке, самый дерзкий хозяин не может знать наверняка, что она его не укусит. Однако Хамид обожал такие финты. В конце 1990-х, еще студентом, он побывал на российском Кавказе, где довелось сплавляться на каноэ по бурным ледяным горным речкам. Как ему по душе пришлась лихость диких тамошних инструкторов и какими бешеными, завистливыми глазами они глядели на то, как он, иностранец, европеец, британец, превосходит их в дерзости финта, несясь на риф, на камень, и только в самый крайний миг отворачивая от него задраный нос лодки. Вот и теперь, выдержав короткую паузу, он продолжил фразу, уже на пушту: «Например, вот его?» – и указал на Мухаммада. Саат прикрыл веки и огладил бороду, снова черную как смоль, пропитанную ароматным маслом, доставленным ему из Ирана. Темная кожа на лбу сложилась в морщинах. Хамиду послышалось, что она хрустнула, как старая пергаментная бумага. «Устат Мухаммад у нас занят государоственным делом. Он изучает информатику, а, помимо этого, он оценивает опыты иностранцев, чтобы у нас было много-много своего электричества, и вот эта машина не требовала бы делиться с ней своим теплом жителям этого города. Какой план ты сейчас изучаешь?» Мухаммад поправил очки на крупном носу и коротко ответил: ГОЭЛРО.

– Да? Это же план Ленина, советский план? А поучаствовали американцы, очень сильно поучаствовали. Это они воссоздали нам врага. Вы знали об этом, Профессор?

Мухаммад покачал головой. Нет, он этого не знал. И ему это не интересно, потому что здесь нет ни Иртыша, ни Ангары, ни Волги, ни Енисея. Поэтому он, Мухаммад, некогда простой инженер, получивший задачу обратиться к великим опытам, мучает себя вопросом, силится понять, как происходит, что в охваченной разрухой огромной стране в голову человеку приходит немыслимый план, и он осуществляется. И он убежден, что даже если бы там не было Енисеев и Иртышей, то тот человек все равно нашел бы способ зажечь свои лампочки. А если правда, что в осуществлении помогли враги, американцы, то тем удивительнее и величественнее подвиг его ума. Замысел, замысел, вот чего не хватает его, Мухаммада, стране. Огромный инженерный замысел, равный высоте гор Гиндукуша и яркости солнца в эти летние дни в Кундузе. А то, что Амударья – не Ангара, он знает. Но и век XXI – не XX век. Вот сложная машина в руках Черного Саата, она научена сама искать решения, не спрашивая совета. Он, Мухаммад, конечно, этого не произнесет вслух, но, по его мнению, бестолково используется ее электронный мозг, не на те задачи его направили. Вот бы машина подсказала, как Мухаммаду найти тех, в чьих умах возникнет колоссальное инженерное решение? У индусов? У китайцев? Нет, скорее, у русских, и в этом – загадка его, Мухаммада, пути осознания мира. С кем воюешь на смерть, от того ждешь разгадки. Ему становилась все более понятна давняя история взаимосвязи его учителя Керима с русским писателем Балашовым. Становилось все яснее, что война на смерть – это как любовь, и это – как обмен семенем между мужчиной и женщиной. Семя – это информация, которую не передать никак иначе. Война – тот способ восстановить обмен информацией, когда другие способы, способы любви – исчерпаны. Поэтому не следует ждать подсказки в спасении от железа. Только объединение любви и ненависти принесет ответ. Это испытание для человека и человеков, которое никогда не станет испытанием для машины.

– Что вы молчите, устат? – удивился британец. Он привык к тому, что афганца, как русские говорят, хлебом не корми, а дай поумничать. В этом деле они мастера, не жиже немцев.

– Он думает, все время думает. Он же профессор. После того как возле него граната взорвалась, он уже академик, – пошутил Чеченец, и Хамид, один только раз, но еще раз внимательным взглядом оценив, запомнив Мухаммада, оставил его в покое и вернулся к адской машине.

– Раз он молчит, то мы с вот этими еще поиграемся, – указал на экран британец. По его требованию Чеченец побудил программу создать восемь фигурок жителей соседнего русского региона – из Пскова. Он вспомнил о давней вражде двух княжеств.

– Пускай твоя адская машина соберет мне вот этих (он ткнул в Псков) и покажет кубик Рубика в действии. Разбери мне тех и этих, и собери из них знаешь кого? Злого северянина, с каким-нибудь мифом о родстве, ну, скажем, с великим Укром. Псковоновгородец – враг всего русского. Вот так. Сделай, чтобы он еще их Пушкина сюда притянул, чтобы его тоже возненавидел.

– Не знаю, это уж мудрено, может перегреться, – заерзал рыжебородый. Он в таком запросце учаял подвох и недоверие к своему гению. На что ему-то дался Пушкин? То Яго с Пушкиным, теперь этот экспедитор…

– Запускай, Чеченец, показывай, – Хамид здесь распоряжался, – Русский полководец говорил, что тяжело в учении, легко в бою. А он знал толк в воинском деле. Мы уважаем достойных врагов. У нас он удостоен чести быть на одной высоте с адмиралом Нельсоном, если тебе что-то говорит это имя.

– Сделай, как он хочет! – приподнял и себя вровень с гостем Черный Саат, и Чеченец, хмыкнув под нос смачное ругательство, принялся задавать новые параметры. Поиск занял у искуственного интеллекта чуть больше пяти минут. Такого еще не было, и Черный Саат занервничал. Это не ускользнуло от Мухаммада. Его удивила собственная приметливость, ведь еще не так давно он видел в себе инженера, начисто лишенного тонкости к настроениям ближних. А теперь все чаще и чаще он замечает в себе