Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 231

возле качелей, на новенькой детской площадке. Уперся ногами в тартан. В чем итог жизни? Друзей нет. Балашов – не в счет, поскольку в сосуде с этикеткой «Балашов» находится вещество, нынешний состав которого ему не известен. Жены нет. Маша – не жена. Она женщина, она – вещь в себе, она мама, но – не жена. Ему – не жена. Балашову она была женой, а ему она – мостик, связующий с жизнью. Сын? Он уплывает, даже не достигнув логиновской гавани. Было ошибкой увезти его сюда? Или нет? Или такому созданию, как его сын, вообще нигде нет места? Тому, у кого нет родины, нет места нигде? Нет, не точно. Бывают такие безродные, для которых как раз место – везде. Дело в том, какое это создание – Мирвайс. Честное, чистоплотное, деловое, даже не по годам рациональное в рамках своих представлений, и, увы для отца, совершенно лишенное уголька «русскости». А что есть «русскость?» Это способ, свойство естественным образом выходить за рамки своих представлений. Воля, которая настолько естественна, что не воспринимается таковой. Неужели «русскость» не передается по наследству, а прорастает из почвы пейзажа, и в этом – просчет Логинова-отца? Тогда никакое средство повысить иммунитет, никакая лаборатория не помогут. Земля будет временами трещать по швам, сколько ее ни скрепляй асфальтом…

Сердце Логинова томилось за сына. Уже оно, его сердце, готово было бы смириться с Гонконгом, с разлукой, с утратой той связи, которая тянулась через его мальчика к его матери, к памяти о ней и о собственной долгой жизни, похожей на бусы, где на леску нанизаны и подвиги, и долгие дороги, и красота абсолютная, алмазная, и твердые графитовые лифты в космосы земли, ведущие к красоте. Сердце томилось теперь именно за сына, потому что не верит отец в его Гонконг. И как быть? Отчего ему, его сердцу, понятнее, как быть с подростковой, взбалмошной, дурной и не своей Катей, чем с деловым, рациональным, уважительным Мирвайсом? С ней, по закону парадокса, наметилась гибкая, как леска, связь, а жесткую, казалось, незыблемую, стальную сцепку с Мирвайсом каким-то своим кайлом, предварительно обработав абсолютным холодом, азотом, расколола узбечка Чолпон. Трагедия, когда в один миг теряется подобие…

Мысли Логинова завертелись вокруг очень личного, как комарики над горячечным затылком. И жалили, жалили, жалили.

И тут его отвлек силуэт человека, который издалека, быстрым шагом приближался ко двору. Ошибки быть не могло. К Громаде уверенным шагом тренированного мужчины торопился Сербов.

Аркадий ни за что не покинул бы свои покои вечером по своей воле, если бы не жена. Вошедшее в моду выражение «она меня выбесила» точно описало бы то состояние, в которое его привели слова о том, что он якобы стал плохо слышать. Белая кость московская, мать ее. Откуда такое высокомерие? Он хорошо слышит… Даже слишком хорошо.

Сербов как раз вел разговор с Громадой, а говорить с этим ученым-переучеными резко мыслящим человеком ему непросто, это требует от него напряжения. Он опасается ляпнуть что-то глупое, показать себя профаном или пропустить нечто важное. Этот профессор мыслит так резко, как он умеет запустить кулак или ребро ладони… Да, Сербов вел разговор с профессором, и он не стал бы звонить тому ни за что, а вечером – и подавно, если бы на то не нашлось у него очень серьезной причины, если бы его профессиональный и гражданский, да-да, гражданский долг, долги, целых два долга, не потребовали совета именно резкого профессора. Даже не совета, совета мало – а прозрения. Сербову уже мерещилась связь между различными событиями, оставившими следы, ведущие в логово огромного заговора, но стоит ему приблизить глаз к следу, и он исчезает. Будто он из иной материи, с которой Аркадию Сербову еще не доводилось иметь дело… Это раздражало. Ему даже вспомнилась строфа, которую нередко произносила жена в кругу своих приятельниц и приятелей. С придыханием произносила: «Чтобы розовой крови связь, // Этих сухоньких трав звон, // Уворованная, нашлась»[172]. Не понимал он про сухонькие травы, а теперь понял, что худенькая связь крови – это то, чего он как раз не может обнаружить, выявить. Но наверняка сможет вычленить резкий профессор. И он в сердцах предложил Громаде приехать, черт с ним, с вечером. А про себя, конечно, подумал, что пусть задумается женщина о муже, когда обнаружит, что его нет. Да, так подумал Аркадий Сербов, в который раз позабыв простое, банальное правило, гласящее, что женщина не относится к собственным словам, произнесенным в ссоре с мужчиной, как к мыслям, она относится к ним как к почтальонам чувств. О почтальонах не думают, отправляя письма. Почтальоны разлетелись, и незачем их ждать обратно.

Итак, Аркадий шел к Громаде, а наткнулся на Логинова, который со скамеечки поднялся ему навстречу. Это было неприятно, ни к чему. Что он здесь потерял, почему он снова тут как тут, когда это он, Аркадий Сербов, должен с помощью резкого профессора вскрыть заговор на всю его глубину? Прежние подозрения в отношении парочки Логинов – Балашов поднялись в нем. Профессия Сербова исключала доверчивость, а такая роскошь, как полное доверие, непозволительна даже к самому себе, по крайней мере после открытия подсознания и возможности существования в одном и каждом субъекте нескольких сущностей. Раздерганный, Сербов даже не протянул Логинову руки. Тот не остался в долгу и убрал руки в карманы.

– К профессору на прием? – ехидно поинтересовался Владимир.

– А вы уже пролечились? – парировал Сербов.

Мужчины посмотрели друг на друга без приязни. Опыт, однако, обоим подсказал: либо нормальная ссора, либо лучше шуткой снять напряжение, иначе выйдет глупо, как в детсткой присказке про баранов, встретившихся на мосту. Первым среагировал Сербов:

– Сегодня был на дуэли Пушкина, пришел поделиться.

Логинов принял жест:

– Вот как? Все-таки Пушкин? А ты орал на Балашова… Я тоже здесь из-за Пушкина.

– А хамить мне не надо. Я был в обществе любителей Дантеса. Пошли тогда?

– Пошли. Я только подъехал. Или купить что-то горячительное, чтобы не с пустыми руками? У профессора может не оказаться.

– Он не произвел на меня впечатления аскета.

– Максимум, вино.

– Уверен, что есть коньяк, – возразил Сербов, уже готовый предложить пари, но передумал и согласился: – Вон «Лента», можем взять приличный виски.

Пошли в «Ленту», там снова поспорили, что взять и кто будет платить. Каждый настаивал на своем кошельке. В конце концов продавщица на кассе, юморная тетка из Приднестровья, предложила взять две бутылки, каждому по своей. Согласились. Спор успокоил обоих, точнее, выровнял. К Громаде