Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев Страница 20

— Ну да.

Оглядев себя раз и два в зеркале, Самонька собирается уходить. У двери задерживается:

— А как же ее зовут, Журавушку вашу?

— Так и зовут — Журавушка.

— Что же, у нее имени нет?

— Как же, есть Марфушка. Да назвал ее покойный муж Журавушкой — любил, вишь, очень — так и осталась.

— Ну, я пошел! — с легкой от нетерпения дрожью в голосе сказал Самонька и вышел на улицу.

Вернулся перед рассветом, не включая лампы, разделся в темноте, быстро улегся на отданной ему хозяйской кровати.

Бабушка Настасья лежала на печи. Утром, проснувшись раньше гостя, она увидела на лице спящего, под правым его глазом, преогромный синяк — он жутко лиловел в предрассветных сумерках.

Старуха дрогнула от сдерживаемого, рвущегося на волю смеха, быстро спустилась на пол и загремела у печки ухватом.

Самонька приоткрыл подбитый глаз и украдкой глянул на хозяйку — к великому своему конфузу, узрел в уголках сморщенных ее губ ехидную, торжествующую ухмылку.

«Ах ты, старая ведьма! — гневно подумал он, пряча под одеяло лицо. — Постой, я те покажу Журавушку! Я не позволю смеяться надо мной!»

Когда рассветало, вернулся старик сторож.

Самонька и Настасья завтракали. Воспылавший было жаждой отмщения, гость вел себя сейчас более чем тихо и скромно. Очевидно, он был благодарен хозяйке за то, что у нее хватило душевного такта не спрашивать у квартиранта, где тот приобрел дулю под правым глазом.

Однако Настасья не успела предупредить старика, чтоб и он поступил точно таким же образом, и роковой для Самоньки вопрос все же был ему задан:

— Кто это тебе, товарищ, кхе... кхе... поднес?

Георгиевский кавалер еще с времен японской войны и унтер-офицер по воинскому званию, старик изо всех сил старался соблюсти субординацию и про себя очень огорчился, что у него вырвалось это обидное для «высокого» гостя словцо — «поднес». Как истинный солдат, поспешил на выручку попавшему в беду товарищу, заодно ликвидируя и свою промашку:

— Не в яму ль какую угодил, в старый погреб?.. Их с тридцатых годов вон сколько осталось... как после бомбежки. Неровен час — ввалишься... Сколько одного скота покалечено!..

— Об косяк, в темноте, — чуть внятно пробормотал Самонька.

— Оно и так бывает... Я прошлым летом тоже вот, как и ты, звезданулся... чуть было совсем глаза не лишился... А ты, товарищ, осторожней будь... Они, косяки эти, почитай, у всех дверей имеются... Так что же мы... можа, выпьем маненько? А? Достань, старая, соленого огурчика... В городе, значит, в Москве? Так, так... Ну и что... много там народу?

— Много, дедушка, — живо отозвался Самонька, радуясь, что разговор перекинулся на другое, пошел в сторону от нежелательной для него темы. — Миллионов шесть будет.

— Фью-ю-ю! — удивленно присвистнул старик. — И что же, все они там важный объект охраняют?

— Зачем же все! — снисходительно улыбнулся Самонька. — Кто на заводе, кто в учреждении — кто где. Все работают, все служат.

— Все, значит? Это хорошо, коли все. Ну, а ты насовсем к нам али как?

— Нет, дедушка, на побывку. Погостить. В отпуске я.

— В отпуске? Ну-ну. А нам сейчас нельзя. Работа у нас с вами разная. Вот будет поболе машин в колхозе, тогда... Не желаешь, значит, в родном селе оставаться? Плохо. А то оставайся, передам тебе свою орудью, — хозяин показал на стенку, где висело его старенькое ружье, — а сам на покой. Опыт у тебя есть. Важный объект охраняешь. А мой объект — наиважнейший. Хлеб! Что могет быть важнее хлеба? Хлеб — имя существительное! — Старик вымолвил эти слова особенно торжественно и по-ораторски воздел руку кверху. — Потому как все мы существуем, поскольку едим хлеб насущный! — От первой выпитой чарки лицо старика, красное с мороза, покраснело еще больше, ликующие глазки сияли победоносно, и он повторил с звенящей хрипотцой в голосе: — Хлеб — имя существительное, а весь остальной продукт — только прилагательное к хлебу. Так-то, товарищ!

Самонька, как известно, и в школьные-то свои годы не шибко разбирался в существительных и прилагательных, тем не менее в словах старика ему почудился обидный намек. Настроение его явно шло на убыль. Не желая вступать в рискованный диспут со стариками, он нашел предлог и быстро ушел на улицу.

Но именно тут, на улице, честолюбивым Самонькиным мечтам был нанесен окончательный удар. Не сделав и десяти шагов от дома, он увидал человека в форме артиллерийского полковника. Боясь разоблачения, юркнул за угол избы, и все это на глазах любопытствующих женщин, среди которых, к немалой своей досаде, Самонька вмиг приметил Журавушку.

В течение того невеселого дня Самонька сделал еще одно поразительное открытие: оказывается, его родное село при желании могло бы насчитать добрый десяток офицеров, перед званиями которых выдуманный Самонькин чин выглядел бы весьма и весьма скромно.

На третий день, наскоро попрощавшись с бабушкой Настасьей (деда дома не было — находился на охране своего «объекта»), Самонька быстрым шагом направился прямо на станцию. Длинные, оттопыренные уши его, поддерживающие форменную фуражку, полыхали жарким огнем, так что от них хоть прикуривай.

В ДОБРЫЙ ПУТЬ, ИЛОНКА!

«Советский парламентер, мадьярская девочка Илонка и бабушка Эржебет. Трогательная история!

Декабрь, 1956 г.»

На северо-восточной окраине Будапешта, у перекрестка трех дорог, стоит небольшой памятник — бронзовая статуя советского офицера, держащего в поднятой руке флаг. Нельзя было понять, какого он цвета. Но если бы ваятелю пришло в голову сделать цветную скульптуру, флаг оказался бы не красным, к которому мы все так привыкли и с которым давно породнилось наше сердце, а белым. Офицер был советским парламентером, а парламентеру полагается идти в неприятельский стан с белым флагом.

И он шел, этот советский юноша-офицер. Шел в направлении немецкого переднего края, высоко и гордо подняв голову. Там, за передним краем, в синей дымке утра проступали очертания огромного древнего города, в котором, оцепенев, жались по подвалам, по бункерам миллионы мирных жителей. Нужно было спасти их от гибели. Нужно было сберечь памятники вековой культуры, сохранить бесценные сокровища, накопленные городом на протяжении столетий. Вот для чего рукам, привыкшим сжимать древко с алым стягом, пришлось взять алый флаг.

Что еще может быть гуманнее этого?!

Однако гуманизм и фашизм — понятия, исключающие одно другое.

Гитлеровцы встретили советского