Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 164

И Сербов принял решение:

– Владимир, давай тогда так, раз мы о женах. Твоя бывшая жена – это ведь Ута Гайст? Та самая, которая вещала о нашем бесчеловечном поведении в Буче? Она там оказалась одной из первых. Почему?

Логинов вздрагивает. И проявляет осторожность:

– Ты употребил верное слово – бывшая. Уже двадцать лет как бывшая. Она немецкая журналистка, и этим все о ней сказано. Было время дружбы, а потом – время войны. Она не теперь началась. Не в Смоленске и не у Бородина. Я ответил?

Сербову приходит на память Военная галерея в Эрмитаже. Когда они с женой проходили по ней, он остановился, вгляделся в портреты генералов той Отечественной войны. Жена его поторопила – чтобы не отстал от экскурсовода. Экскурсовод торопилась в зал, где мадонна Леонардо, где мадонна Рафаэля. «Пойдем, Аркаша, здесь третьестепенное искусство, масскульт». А он уперся. Три сотни лиц, три сотни рам. История, глядящая из окон. И уважение к истории. Кто-то ведь задумал эту галерею, кто-то не пожалел труда… Третьесортная живопись? Он даже разозлился на жену: «Идите, я догоню». – «Потеряешься. Не срывай экскурсию». – «Я не потеряюсь. Не забывай, кто я». – «Упрямый бородатый мальчик, ничего не понимающий в искусстве. Все тебя к войне тянет». И ушла… А его заинтересовали фамилии генералов. Портреты, портреты, мундиры, эполеты, и под каждым третьим-четвертым – иностранное имя. Немцы, французы, итальянцы. «Дать нам волю, половину из них тоже записали бы в шпионы», – подумалось Аркадию. А теперь – вспомнилось. Логинов с полным правом мог бы поинтересоваться у него самого, а что его жена, она почему не уважает русских генералов, героев войны? Это повод и его заподозрить в отсутствии патриотизма? Впрочем, вопрос о бывшей жене Логинова – совершенно не к этому. Сербову важно понимать, в какой мере Логинов еще способен разбираться в немецких делах, в связях Кальтенберга. Все-таки сотрудник с опытом оперативной работы не может положиться на один лишь ученый метод профессора и на идеи бывшего журналиста.

– Посмотрим. Дело наше швах, я уже был у начальства, оно слушать не желает.

– Когда успел? Ты за Громадой следил? Разговоры слушаешь?

– Боже упаси. На профессора я вышел еще до тебя. Мне надо один хитрый узел распутать. Кстати, ты с писателем Балашовым в контакте?

Логинов снова вздрогнул. Это не ускользнуло от взгляда Сербова.

– Я же говорил, домашнее задание, ни больше и ни меньше. Меня сейчас Германия интересует, узел там, а Балашов где-то рядышком прошел. Поэтому мы с тобой – союзники. И лаборатория – идея нужная, так я считаю. Но она не осуществима в сегодняшних условиях. Поэтому предлагаю: помогите мне, я отчитаюсь перед начальством и зайду, нет, заеду к нему на коне. Как, похоже это на фокус с бриллиантом для служительницы муз? Согласен?

Логинов прикинул быстро – что он теряет? Ничего. Если он найдет деньги на стороне – то этот парень не помеха, а ресурс. Если не найдет, то тем более. А характер у парня есть, это он в спарринге у Асланыча на себе почувствовал.

– Не вижу препятствий. Что за узел?

Теперь пришла очередь Аркадия делиться своей заботой. А когда он очертил ее, то Логинов налил себе полную, с верхом, рюмку, махом ее опустошил и признался, что не верит в такие случайности – у него есть чем помочь союзнику. Но – помощь за помощь, для хорошего начала.

– Не для нашего общего дела, а для меня лично, выяснишь? Тебе же раз плюнуть пробить, кто этим каналом рулит.

И Владимир быстрым движением достал из кармана и передал Аркадию листок с данными закрытой группы в «телеге», куда входит Катя и ее прыщавые.

Глава 25

Логинов у Кеглера после встречи в «Эрвине» и Логинов после встречи с Сербовым

Москва, конец апреля – 12 мая

Тем поздним вечером, когда после «аквариума» Логинов заявился к Кеглеру домой, ему удалось растолкать в призраке Балашова того человека, который все-таки признал в нем старого знакомого. Логинов не стал мучиться вопросом, что там происходит и произошло в душе или в мозгах Игоря, если он пребывает в столь странном и даже плачевном состоянии. Ему удалось вытянуть Балашова на кухню, заинтересовать рюмочкой кубинского рома и, наконец, заговорить с ним. «Только не включай яркую лампу», – взмолился писатель, усаживаясь в уголке, у стенки. Логинов удивился, что не испытал к этому человеку дружеского тепла, не вспомнил былого чувства. Он действовал прагматично. За рюмочкой пошла вторая, ром сделал свое дело. Наконец, у Балашова будто краник открылся, он начал говорить, и его рассказа было не остановить. Глаза его блуждали то по лицу гостя, то по стенам, по потолку. Странно было наблюдать за такими глазами в полумраке. А Логинов дожидался того, ради чего пришел. Ему почти не пришлось задавать наводящих вопросов, которые он держал в памяти после того, как ознакомился с расследованием Кеглера. Словно заученный урок, безразличным голосом Игорь поведал про Урсулу, благодаря которой Балашов попал к Кальтенбергу в Лондоне, и про самого Кальтенберга, который готовит тысячи бригад саботажников, а вместе с депутатом Лагодой и с украинцами создает новый «русский Нюрнберг». А еще, уже тревожным шепотом, – про украинца Яго, который ему, Балашову, лично пообещал уничтожить русское изнутри и даже вывернуть Пушкина наизнанку и таким Пушкиным извести русское.

– Он меня попортил, – посетовал ночной рассказчик, и Логинову показалось, что лицо его передернула гримаса страха, – меня стало тошнить, только я вспомню Пушкина. Меня вырвало, когда я открыл книгу, чтобы проверить…

– А зачем тебе понадобилась книга? – просто так поинтересовался Логинов.

– Из-за Кати. Мы поссорились. А я ведь ей, маленькой, наизусть читал. И забыл, понимаешь это? – странно, нелепо прозвучал ответ. Нет, Логинов не понимал…

– У лукоморья дуб зеленый? Тоже стошнит? – холодно спросил Владимир. Такой Балашов его не просто оставил равнодушным, нет. Он уже раздражал его. Возникла мысль, не врубить ли свет на полную, чтобы как при допросе… «Можно вот с таким иметь дело?» – оценивал Логинов своего подопечного. И вдруг Балашов заплакал:

– Не могу. Со мной здесь что-то произошло, Володя. Помоги мне. Что, если на мне они опробовали свое оружие? Он же сказал про оружие!

Логинов приблизил лицо к лицу Балашова:

– Что он сказал? Соберись, утри сопли. Война идет.

– Ты прав, сопли. Утру сопли… Ты знаешь, что твоя