Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 128

пятиэтажек. Она забегала во дворы. Один из дворов был похож на тот, где прошло Игорево детство. Доминошники лупят по корявому столу, приподнимая луженые зады с дощатых скамей, прибитых к бревнам. В брючинах – занозы, доски грубые, неотесанные. Не Германия. Собака лает на мужиков. Бежит дальше, мимо мусорки, мимо детской площадки. Поднимает лапу у качелей, а затем – у песочницы. От мусорки за версту несет рыбой-треской. Собака чихает. И так – от двора ко двору, тек и тек сон, как вода из забытого крана. И вот навстречу собаке идет человек. Бродяга. На нем куртка-дутик. Дутик вызывающего оранжевого цвета. В человеке спящий угадывает самого себя. Собаке не по духу встречный. Она лает на него, бросается. А он что-то спрашивает у нее, только не слыхать. Цапнуть его собаке – страшновато, она пропускает его и бешено лает вслед. Он уходит, но не во дворы, а прямо, куда-то за близкий горизонт, и она, потеряв его из виду, бежит по своим делам. Вот и все…

На следующий день, днем, к Игорю приехала Катя… Да, встретился он только с Катей, и неловко прошло их свидание. Да, поначалу обнялись как родные, как и следует. Да, радость прилила к сердцу в первые минуты и тепло охватило орган души. А затем – охлаждение. К чему выстриженный висок? А? Зачем выбелила волосы и наклепала на шею орла? Спасибо, что не тюряжная татуировка, а переводная. Не тюремная, а моряцкая? И на том спасибо. Отцовский взгляд измерил высоту парняцких ботинок а-ля милитари. Не оценил. Что? Русская идея? Снова?

Встретился с Катей Игорь у Паши Кеглера, где с самого прилета обосновался, где осел, как соль на дне стакана. Говорили в гостиной, а хозяин, то есть сам Кеглер, ушел на кухню и хлопотал о чае, чтобы подсластить балашовскую соль. Катя-то к нему и прежде приезжала уже. Бывала. Любит она на табуреточке присесть и похрустеть вафельками, как маленькая. Восторг – русские вафельки! Русский сахар! На вкус другой этот сахар, белее и слаще… Боже, майн готт, русский зефир! Круть! А печенье «Юбилейное»! Красс! А еще забраться на топчан и ножками в тапках поболтать. Тапки огромные, мужские… А еще – поделиться своими мыслями. Видно Кеглеру, что ни деда, ни бабушки не случилось в ее жизни. А у него – случилось, ему повезло. Зато после туркменского узилища, побоев и зимних ночевок в холодной своих детей Паше завести не суждено. Вот он и окружает опекой чужую девочку. Тут и вафельки, и варенье – откуда что берется в мужицком хозяйстве? Но главное – послушать и поддержать. А что? Девочка ищет себя и идет в правильном направлении. Она несет свой воинственный образ по улицам Москвы, и что? Идет война, нужна победа, нужен разгром врага и там, и здесь. А здесь, а на Москве кое-кто курит бамбук. Русская идея этому «кому-то» не мила… Так считает сам Кеглер. Это здорово, что в Германии как в морозилке сохранился в девочке вот такой наш, молодой боевой дух. А то, что она этот дух и образ предъявляет Маше и ее приятелю Логинову, этому гусю лапчатому, а они ее отвергают, не понимают, – это говорит только об одном – они сами еще не мобилизовались в должной мере. С Маши, конечно, какой спрос. Хотя была и в ней искра когда-то. И вот тут еще и отец семейства сваливается, как ком снега на голову. Сидел бы себе в Кельне со своими релокантами! Здесь знают, с кем водил дружбу этот возвращенец. Как там с Кальтенбергом? Видели фотки с форумов…

Действительно, Паша приютил Балашова и ничем не проявил недовольства, не показал стесненности. Собственно, не испытал он ни недовольства, ни стеснения, напротив, ему польстило, что возвращенец на покаяние (так он воспринял решение Игоря) пришел к нему, в его храм. За одним исключением – его раздосадовало вторжение в их с Катей отношения. С какой стати он «лечит» ее за «шнитт»[121], за «чеботы»? А ему чем русская идея не угодила? Ему бы помолчать в тряпку! Девочка – огонь! Правильная. Так беседовал сам с собой хозяин «храма имени московского холостяка», вслушиваясь в разговоры, которые доносились из гостиной, и сдерживая себя, чтобы не вмешаться на стороне Кати.

Закончилась встреча скандалом. Катя убежала, переполненная гневом, разочаровавшаяся в родительской черствости, в косности и даже в мещанстве! Паше было известно, что Катин духовный наставник по имени Герман учит видеть в мещанстве и в олигархии корни фашизма и космополитизма. Собственно дядя Паша с этим согласен.

Когда дверь захлопнулась, так что тарелки подскочили на столе со звоном, Павел уселся напротив Балашова, придвинув стул поближе, лоб в лоб:

– Ну что ты устроил, Валентиныч! Девочка себя ищет, а ты ее – как рыбу тротилом… Она Родину учуяла, надежду нашла и себя в ней. Вот такая сейчас родина. Вон сейчас наверняка в свое прибежище от вас с Машкой устремилась. Куда? Да наверняка в «Колесо». Там молоденькие патриотки пользуют легкие коктейльчики. Безобидное место. Есть и другая тут, типа, антиродина, она под бочком, рядом. Она рвется туда, эта антиродина, откуда даже ты сбежал. Ты сам найди хоть какую-то, а там посмотрим. Катя посмотрит. А так вы с матерью ее до «Белого орла» дотолкаете. Смотри… Что, вид безумный? Ты еще спасибо Господу Богу скажи, что попа без пирсинга и без всяких там разных афрканских страстей.

Игорь сам уже готов был согласиться с Павлом. Он посмотрел на него, как побитая собака. Одно не вмещалось в его сознание – как случилось, что Паша Кеглер, тот терпила и пустой человек, превратился в мудрого, в понимающего учителя, который теперь поучает его и прав, прав, прав ведь… Зря стал он цепляться за внешний вид. И про ее настрой – при первой встрече – зря. Как-нибудь позже, аккуратнее, тщательнее. Хотя поговорить надо, надо поговорить, откуда в ней такой радикальный милитаризм, откуда она берет установку, что все в Москве – мещане, предатели, откуда это слово – «договорняк?» Он не узнал свою девочку, хотя в Кельне она не была паинькой. Балашов испытал горечь о того, что не служит для дочери авторитом, и не предъявил ничего, что смогло бы навести мостик к ее душе. А душа есть. Точно есть душа.

– Паша, коньяк дай!

– Хочешь водку?

– Можно.

– Нужно. Но смотри, не запей. Ты какой-то скукоженный, смятенный… А помнишь, как ты меня в слабаки, в «чинарики» записывал?

– Не