Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 124

Хотя, скорее всего, действительно Людвиг представляет неких «их», и «им» что-то известно, или они чего-то ожидают, и «им» нужны выходы на русских, нужны каналы, по которым можно будет передать нечто такое важное, что сможет отвратить катастрофу. Но каналы не прямые. Им нужны такие каналы, которые не будут русскими восприняты как игра и провокация. Но коллега Людвиг дал куда более простой ответ:

– Ты хорошо знаешь людей Востока, у тебя есть агентура среди исламистов. Раньше или позже без них не обойдутся. К тому же тебя не за что держать, ты бездетный, бессемейный. И даже от любимого пива готов отказаться ради прихоти малознакомого человека… Подумай, но недолго. Мы можем втянуться в войну с русскими со дня на день. Я не могу сообщить тебе большего, но некоторые наши союзники все делают для того, чтобы мы вышли в ней крайними. О том, как этого желают в Киеве, я даже не говорю.

Лоб Клагевитца замыслился. Уклониться легче легкого. Но не это ли – трусость? Не он ли обязался служить Германии, и не он ли сам обнаружил скрытую угрозу? Он по сути, по самой сути уже дозрел до того, чтобы согласиться со многим из того, что высказал коллега Людвиг. И огромный востоковед в штатском принял решение:

– Я подумаю. И я услышал тебя и вас. Вы можете ко мне обратиться. Но и ты сделай мне одно одолжение. Узнай побольше, что там сейчас с писателем Балашовым, как у него с Кальтенбергом…

Клагевитцу пришло на ум, что при определенных условиях и вне зависимости от того, провокатор Людвиг или нет, он без ущерба для себя мог бы использовать писателя не только в своих, так сказать, служебно-личных целях, как «понимателя Смертника», но и для прокладки в отношениях с «ними», в качестве своего канала связи с русскими… Писателей в России часто слушают более внимательно, нежели политиков. А подтолкнуть одинокого Балашова, Балашова-Пустынника, которому, похоже, Германия опостылела, к возвращению домой большого труда не составит…

Теперь уже коллега Людвиг, коротко всмотревшись в лицо Клагевитца, согласился.

Только на четвертый день забастовщики на железной дороге возобновили работу. Но Клагевитц и тогда не сразу сорвался в Гамбург. Он еще раз встретился с коллегой Людвигом. Встреча прошла в японском садике, неподалеку от комплекса музеев. Мостик привел двоих мужчин на безлюдный крохотный островок. Прозрачная вода журчала, играла на камушках, пьянила коралловым духом сакура. Крупные красные рыбины нет-нет, а поднимались к самой поверхности, чтобы послушать, о чем разговор. Они шевелили губами, советуя быть потише.

Пива в тот день не пили, а после недолгой встречи разошлись каждый по своим делам. Попрощались так: сперва коснулись друг друга сжатыми кулаками, держась на расстоянии двух вытянутых рук, как было предписано коллегам во время недавнего карантина, а затем – сблизившись, сцепив ладони и сомкнув локти, как бы назло некоему предписанию, по-заговорщически…

Клагевитц вернулся в гостиницу, откуда позвонил Балашову. Тот признался, что твердо наметил отъезд. «Тогда надо срочно повидаться», – сказал Христоф тоном, не предполагающим возможности отказа. После этого он отправился на вокзал, первым протиснулся в вагон электрички, немилосердно сдвинув локтями клику шумных темнокожих нахалов, уселся в кресло и поехал в Кельн. Там он вышел не на центральном вокзале, а раньше, в Дойце. В Дойце он назначил писателю встречу в лавке, торгующей азиатскими декоративными изделиями. Шестеро юношей тоже вышли из вагона и проследовали за ним. Клагевитцу вспомнился рассказ об учителе, ослепленном гением Гаусса. Не дойдя до подземного перехода, где стена у входа исписана граффити «Антифа», а в тоннеле днем темно, как в кабульском притоне, немец резко развернулся и направился навстречу клике. Оказавшись в пяти метрах от парней, он на пушту и на немецком предложил им идти с миром своей дорогой. В подтверждение собственного доброго намерения он извлек из огромного кармана телескопическую дубинку и с резким щелчком раскрыл ее на полную длину, а затем свистанул ею разок по воздуху. Такое действие произвело впечатление, но немец все-таки постоял пару минут, наблюдая, как клика удаляется. Когда те исчезли из вида, он продолжил путь твердым шагом человека, убежденного в своей правоте. В азиатском магазине он появился минута в минуту. Балашов уже был там. Магазин был похож на музей. За осмотром необычных изделий мебели и интерьера, размещенных в многочисленных небольших отсеках, отделенных друг от друга ширмами из бамбука и из бумаги, в окружении красных и золотых листьев, драконов и змей, гости провели больше двух часов. Время от времени они подходили к продавщице-малазийке и просили рассказать о том или другом предмете. Наконец, оба покинули магазин, оставив о себе приятное впечатление, хотя и не купив ничего.

Выйдя наружу, на свежий воздух, который еще доносил от дверей острый запах сандала Востока, Клагевитц спросил у своего спутника, верит ли он по-прежнему в торжество добра над злом, и в то, что не зря пришел в сей мир? Игорь, который и так выглядел крохой рядом с немцем, скомкался совсем. Он вопрошающе заглянул в небо:

– А я разве так верил?

Христоф ободряюще потрепал его по плечу и напомнил, как двадцать лет назад, здесь же, в Кельне, неподалеку от этого места, писатель выступал перед публикой и утверждал, что его любовь не может оказаться счастливой, зато когда-нибудь добро одолеет зло.

– Не помню, чтобы я верил в победу добра. Не помню… Но откуда? Да, вы тогда, в Бонне, в порту, намекнули, что знаете обо мне от тех иудеев, нет, от тех афганцев, от смертников… Неужели они запомнили это?

– Послушайте, господин Балашов, там был и мой другой знакомый. У него отличная память на лирику. Но это не важно. Я надеюсь, в России к вам вернется эта вера, господин Балашов. Мы же с вами должны спасти мир…

С этими словами Клагевитц мощной рукой прихватил Балашова за локоть, побудил к движению, довел так до остановки, дождался, когда трамвай увезет его в сторону левого берега, а сам вернулся на вокзал в Дойце. В ожидании поезда большой немец выдул три бутылки пива, поболтал с киоскером-турком. «Ну что, когда будет ядерная война? Ударят русские, если их зажмут в красном углу?» Турок задавал вопросы и сам на них отвечал, не очень-то обращая внимания на доводы немца. «Вы сначала загони́те Путина в угол. На карту надо глядеть, прежде чем лезть на Восток. В школе надо учить географию, чтобы потом не краснеть за всяких Бербок. У нас в Турции такую Бербок дальше уборщицы