Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 11

обратила внимание на то, что от вчерашней маски не осталось и следа, лицо его обрело подвижность и даже живость. Брови зашевелились вместе с движениями губ, глаза выражали, каждый по-своему, по-логиновски, повороты его мысли. Он заговорил о роли балашовых в русской литературе – это роль чернозема для Чеховых или Толстых, без них у «великих» не случится читателя. Впрочем, его и нет, этого читателя. И у Балашова нет. «Как там нынешний главный русский писательский либераст Баков рассуждает? Если печься о творчестве как о высшей ценности, то на Руси расцветы творческой свободы приходилось на слабые доли государственности, а то и на распады государства. Баков, конечно, убеждает свою паству, что творческая свобода – высшая ценность по отношению ко многому, а уж по отношению к целости государства – подавно. Так? Нет, не так. У всякого прогрессиста есть слабое место. Они не понимают природы исторической цикличности. Всплески творческой свободы раньше или позже создают потребителя свободы, свободного уже и от самой свободы и от творчества как такового, создают массовый творческий продукт. И уничтожают читателя. Логично? Конечно, логично. А потом требуется время, много времени и много войны, чтобы снова воскрес читатель, которому творческая правда будет нужнее и понятнее, чем попса. Вода ведь важнее, чем коктейльчик „секс он зе бич“, когда дело – о жизни». Так что разговор как-то сам собой наладился, и не светский, а дельный, в общем-то, разговор. Только Логинов пил и пил. По рюмочке, а уже второй графин. Маша в этом отстала, конечно. И обратила внимание – его водка не берет, воду ему, что ли, носит Мцыри? Или все-таки школа Коваля? Хотя и Миронов Андрей Андреич тоже такую им всем школу пьяного устраивал… Интересное было время, пока был Миронов… Молодое время.

– А все-таки ты где пропадал, Володя? – все-таки решилась Войтович.

– Мирвайс – это персидское имя. Переводится как справедливый правитель. Можно по-другому – благочестивый правитель. Отец у него русский, а мать – афганская таджичка.

– Круто. Это весь ответ? Отец – это ты?

– Русский – это я. По крайней мере, все еще на это надеюсь. Мирвайс свободно владеет английским и дари, а русский и французский – родные. Это ответ.

У Логинова на смуглых щеках выступили бледные пятна, и Маше вспомнилось, как в той, молодой жизни, у него на скулах проявлялся румянец, если ему доводилось испытать глубокое волнение.

– А ты стал загадочен, как перс, Володя. Балашов утверждает, что жизнь делится на периоды только у историков и литературоведов, а на самом деле жизнь – это всегда подготовка к жизни. Мне казалось всегда, что я готова. А ты? Вот у тебя сын от персиянки… И тут отличился.

– А ничего, что у тебя дочь от целого Балашова?

Впервые они оба искренне рассмеялись «друг другу».

– Лады, так и быть, познакомим, – согласилась Маша. Ей в самом деле стало любопытно поглядеть на продукт свободного творчества смуглого седовласого мужчины.

Глава 2

Бегство из Кабула, Клагевитц в порту и Саат на свободе. Гильмендский уран

Кабул.18 августа 2021 года

Небо синее, светлое, ясное над Кабулом, будто его Бог протер губкой, как хороший хозяин протрет запылившееся стекло. Август, август, пыль. Серо-желтые горы, не стремящиеся ввысь, а, напротив, будто жмущиеся к земле и жаждующие ее ласки…

Христоф Клагевитц стоял среди афганцев и видел, как над высокой, в два роста, бетонной блоковой стеной, на небе, протертом губкой, появился американский транспортный самолет. Клагевитц проводил его взглядом и видеокамерой – телефон он держал над головой. Тяжелая машина шла по низкой плоской глиссаде. Внимание немца привлекли предметы, упавшие с борта. Толпа, что бушевала за спиной Клагевитца, охнула и на миг смолкла. Даже злые афганские гвардейцы и американские солдаты, которые из последних сил сдерживали людей, – даже они обернулись, силясь понять, что же произошло.

Клагевитц, наикрепчайшей моряцкой кости немец, осененный огромной, как у мормона, бородой, возвышался над тысячами афганцев, по большей части молодых мужчин и юношей. Он не стал пригибаться, когда из оцепления в его сторону полетела дымовая шашка или граната – изделия, начиненные слезоточивым газом, – солдаты оцепления нет-нет, а бросали перед толпой и даже в толпу или палили в воздух, чтобы оттянуть тот момент, когда единственным способом выполнить приказ останется стрельба на поражение. Но что афганским паренькам пальба в облака и газы? Забава… Жизнь тут такая. Веселая жизнь. Да и немец лишь проследил за полетом изделия краем глаза, а тут и выплыл в небо американец. Даже буквы на борту видны. Клагевитц знал уже, что происходит за бетонными блоками, за узкой щелью между ними (накануне он по своему пропуску был там, за стеной перед летным полем). Но хоть и знал, а сам не сразу сообразил нынче, что за предметы оторвались от красивой капсулы болида и упали вниз. Они падали не быстро, не как камни, сорвавшиеся с крыши, они бултыхались в воздушной среде. Да, он догадался не сразу, но по тому, как рядом с ним смолкли зычные афганцы, голос внутри его черепной коробки так и произнес: «Один из них утоп, ему купили гроб…» Эту песенку знакомые ребята из бундесвера напевали накануне, перед отправлением из Кабула. Только пели они не про негритят, как водится «на континенте», а про афганцев. Хулиганы… Прежде такое можно было исполнять немецкому солдату только вдали от чужих ушей, не на базах в Мазари-Шарифе и в Кундузе, а на дальних постах… Но после странного – а Клагевитц считал его еще каким странным – бегства из столицы афганского президента Гани и других чиновников его правительства, прости господи, – после бегства Гани немцы-десантники, немцы-саперы, немцы-пехотинцы распустили языки. Ведь это Гани обещал ни за что не оставлять свой народ, свое войско, своих союзников. Хорош гусь в шляпе. Еще и казну с собой прихватил, этот вельможа из благородного рода Ахмадзаев…

Клагевитц провел в Афганистане без малого двадцать лет. Поначалу это были наезды, недолгие командировки, а позже он и в Германии-то почти не бывал. Ему ли удивляться изменчивости настроений у здешних правителей. Нет, он и не удивлен. Пусть безусые контрактники удивляются. С одним таким он разговорился во время поездки в полевой опорный пункт возле Ходжи-Бахуитдина. Парень из-под Кельна. «Ишь дишь. Ишь лииб дишь»[16].

– Я подготовлен к службе. Нас под Керпеном целую неделю с утра до вечера дрессировали на то, как отличить талиба от мирняка и как быстро успокаивать местных, если они бузят.