Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников Страница 11

легко ты соглашаешься. А известно тебе, что юнга — это кадровый служащий военного флота со всеми вытекающими последствиями? Ты должен беспрекословно подчиняться начальникам, соблюдать воинскую дисциплину и порядок… Короче, — перехватив недоуменный взгляд паренька, перестроился Чернышев, — без разрешения тебе и шагу нельзя будет ступить. А всем простым мальчишкам ты должен будешь показывать пример аккуратности и вежливости. Даже в школе тебе придется учиться только на «отлично», чтобы не подводить своих товарищей по службе…

— Слушаться я можу. Только трудно мне будет учиться. За два року… за два года все позабыл.

— Вспомнишь, Алесик, обязательно вспомнишь! — приободрила его Рухлова. — Мы тебе поможем. У нас на катере трое с десятилеткой, а Тоня Шестопал в техникуме занималась, — она говорила больше для Чернышева, чем для кандидата в юнги.

— Ну что же, такое поручительство можно принять во внимание. Только передайте старшине Шестопал мое условие: в море мальчонку не брать ни в коем случае…

— А что я тогда буду делать? — вскинулся кандидат.

— Будешь помогать прибираться на корабле, ржавчину драить, красить, боеприпасы на борт грузить, встречать и провожать свой экипаж, — начал загибать пальцы Чернышев.

— Тю, — разочарованно хмыкнул Алесь. — Я фашистов бить хочу.

— Для этого надо подрасти и подучиться, — серьезно глянул на него командир отряда. Он присел за стол, что-то написал и протянул бумаги Рухловой. — Получите для него комплект обмундирования на складе, затем отведете в швальню, там снимут мерку и перешьют по росту. Сапоги тоже придется шить на заказ. Потом получите в строевой части выписку из приказа и поставите юнгу на котловое довольствие. Только спать ему, увы, придется в мужском кубрике. Какой ни есть, а все-таки представитель другого пола.

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант! — обрадованно выпалила Вера. — Разрешите идти?

— Идите.

— Таким ты у нас славным морячонком станешь, Алесик, — тараторила Рухлова по дороге к вещевому складу. — Ребята, твои сверстники, языки от зависти проглотят!

— Моряки на кораблях плавают, а мне на берегу сидеть придется…

— Ну не все сразу, дорогуша мой. Потерпи пока. А там видно будет. Наступит и твой черед. А еще лучше, если на войну не поспеешь. Война, Алесик, не забава, на ней и убить могут.

— Знаю я это. Мы в партизаньском отряде четырех хлопцев схоронили.

— Вот-вот, — зябко вздрогнула девушка. — А тебе жить да жить надо. Подрастешь да выучишься, станешь морским офицером, таким, как наш капитан-лейтенант Чернышев, а может, и дальше его пойдешь. К нам вот недавно командующий флотилией приезжал. Такой молоденький с виду, а уже контр-адмирал…

— Тетиньку Вера, а мне наган или ружье выдадут?

— Зачем же тебе винтовка? — рассмеялась Рухлова. — Со штыком она больше тебя самого будет!

— Какий же краснофлотец без оружия?

— Твоим оружием будет пока сумка с учебниками да тетрадками. В сентябре запишем тебя в школу, в шестой класс пойдешь. Моряку прежде всего грамота необходима.

— Тетичку Вера, а командир Чернышев дочку или сына имеет?

— Не знаю, Алесик, нам он ничего не рассказывал. Скрытный он очень. Наверное, командиру перед подчиненными раскрывать душу уставом не разрешено…

— Сердитый он очень.

— Не сердитый, а строгий. Это две большие разницы, Алесик…

Глава шестая

ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…

В июне сорок первого поставил старший лейтенант Чернышев свой катер на заводской слип, передал на время ремонта дела помощнику и укатил в отпуск. Впервые за время командирской службы получил его в летнюю пору.

Через три дня он уже шагал по пыльным немощеным улочкам родного Ишима, перекидывая из руки в руку увесистый чемодан. Автобуса на вокзальной площади ждать не стал, старый рыдван с фанерным салоном ходил как ему заприхотится, про такси тут не слыхивали.

Казалось, остановилось здесь время, застряв под стрехами двускатных крыш одноэтажных домишек. Ничегошеньки не переменилось в старом сибирском городишке с тех пор, как отправился в Ленинград попытать счастья в морском училище выпускник десятилетки Игорь Чернышев. Так же цвели в палисадниках усыпанные тлеющими желтыми угольками акации, в тени возле ворот, свернувшись калачами, лежали разномастные собаки, ленясь даже взбрехивать на прохожих, то же голубоватое марево дрожало за дальней окраиной над озерцом Мергень. И высившийся над кронами вековых тополей обшарпанный купол церкви показался таким знакомым, словно только вчера карабкался с леденящим духом на его ребристую макушку…

Не заметил, как вышел на изрытую весенними ручьями улочку Старобольничную, скрипнули под ногами темные доски тротуара, из которых когда-то выдергивал по ночам гвозди для строительства голубятни. Екнуло сердечко перед добротным коммунальным домом из сосновых бревен на каменном фундаменте, одним из самых заметных во всем околотке. Свежей карминной краской улыбались распахнутые ставни и резные наличники окон, только невесть зачем сняли с петель половину тесовых ворот.

Таясь, заглянул в проем и увидел склоненную над зеленеющей грядкой простоволосую мать. Большое подворье жильцы с незапамятных времен разделили на паи, вскапывали и сажали что кому заблагорассудится.

Зайдя во двор, Чернышев поставил чемодан на землю, громко кашлянул. Мать встрепенулась, словно от выстрела, распрямилась и с протянутыми руками бросилась к нему.

— Сыночек мой, Горушка, — увлажняя его подбородок, шептала она. — Все-то я свои глазоньки проглядела…

— Полно тебе, мама, жив я, здоров. Чего плакать понапрасну?

— Худющий ты стал какой! Щеки даже ввалились.

— Это меня, мама, море подвытрясло. Плавать приходилось много.

— И волосы потемнели. Мальчонкой ты совсем белобрысеньким был.

— Взрослею, мама. Двадцать пять уже стукнуло.

— А я тебя до сих пор во сне малюсеньким вижу…

Она первая взбежала на высокое крыльцо с перильцами, отомкнула висячий замок первой от входа двери в длинном коридоре.

Комнату мать получила недавно от школы, в которой более двадцати лет работала уборщицей. А раньше они жили в тесной и холодной каморке, пристроенной к школьному зданию. Не помнил сын, когда взял первый раз в руки ведро и тряпку, чтобы помочь матери вымыть полы в классах. И до самого выпускного вечера поднимался чуть свет вместе с ней, одевался, засучивал рукава…

Став курсантом, посылал ей почти всю скудную стипендию, потом половину командирского жалованья. И запретил матери работать.

В комнате стояла деревянная кровать, убранная пикейным покрывалом и горкой бокастых подушек, на стене лубочный коврик с двумя рогатыми оленями. В простенке между двух окон портрет отца. С пожелтевшей глянцевой фотографии улыбался лихой пехотный унтер-офицер, кончики пышных усов закручены вверх, на груди два Георгиевских креста. Со слов матери знал, что снялся отец осенью пятнадцатого года, когда приезжал с германского фронта домой на побывку по ранению. А через несколько месяцев, в февральскую стужу, пришли на него скорбные погибельные бумаги…

В первые отпускные дни выспался