Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков Страница 109

Маша возразила было, мол, у нее ссадины, у нее губа подбита и нога болит. Но у Логинова уже появился план:

– Ничего, доковыляют. Мой доведет. А там коктейль возьмет, мороженое ей возьмет. При чем тут губа? Не это главное.

– Да моя не поедет никуда. Заперлась в комнате, никого видеть не желает. Только…

И тут она поведала про гуру и про чат Сучкова.

Маша говорила, глядя на себя в зеркало. Вот ее лицо. Еще вполне пригодное к жизни, еще не старое. Но морщинка… Возле губы появилась за ночь морщинка. Ладонью, на которую она нанесла крем, она попыталась разгладить складку – может быть, на подушке залежала щеку? Но нет. Так будет. Надо и с этим жить.

А Логинов тем временем настаивал на своем. С молодым красивым иностранцем – неужто откажет себе в наслаждении подразнить обидчиков? Мирвайс Катиных гонителей выстроит, а если надо, то по шее кое-кому может там дать, и дать по-умному. Не заявят, но запомнят.

И Маша под воздействием спокойного, скрипучего мужского голоса согласилась.

Катя тоже согласилась, когда за ней приехал Мирвайс. Она, изумив мать, даже не капризничала, не ломалась, а, как пацан, которого приятели зовут погонять в футбол, презрев боль от травм и досады, споро собралась и спустилась к нему. Но с самого начала вояжа у молодых не задалось. В кафе, выбранное Мирвайсом напротив Катиной школы, они отправились на такси, с шиком. Мирвайс был хорош, он был преисполнен долгом исполнить поручение отца наилучшим образом и ловко вошел в роль. В машине работало радио, тенор пел рок на киргизском. Водила в такт кивал крупной квадратной головой, то и дело пригибался к рулю, будто над ним летали пули, и подпевал: «а-яй, аяй, баш-баш, а-яй». Как-то так. Катя предложила поменять канал. Водитель остался недоволен, слово за слово, он предложил: не нравится, аяй – выходи. Мервайс молчал, молчал, а тут что-то произнес по-турецки. После этого водитель радио выключил и продолжил путь молча. Но осадочек остался.

– Он из Оша, – пояснил Мирвайс, как будто это могло Кате что-то объяснить.

– Он из того же зоопарка, что эти, только из другой клетки выпустили, – Катя указала на школу.

– Не надо так к людям с Востока, – назидательно, как старший, произнес Мирвайс.

«Тоже душнила», – разочаровалась Катя, хотя не сказала ничего вслух.

Школа располагается за металлической решеткой, через дорогу от кафе. На воротках – кодовый замок. Между дорогой и зданием – спортивная площадка с тартановым футбольным полем. Тартан свеженький, ворота новенькие. Небольшие трибуны безупречно беленькие. Все для детей! За трибунами – высокие пышные ели, дающие тень.

– Они на тебя вон там напали? – спросил Мирвайс.

– Откуда ты знаешь? – Катя глянула на молодого человека с любопытством.

– Поставил себя на их место.

– И что? Будет пистолет, я их перестреляю. Не подойдут.

На Мирвайса ее слова не произвели никакого впечатления. Оливковое лицо, это непроницаемое оливковое лицо и глаза – маслины…

В кафе Добролюб-офф – полно молодежи, и к двоим новым посетителям долго не подходила обслуга. А когда подошла, то с ходу предупредила, что им предстоит набраться терпения, коктейлей ждать не меньше получаса, а еды – и того дольше. «Что так?» – поинтересовался Мирвайс. «У офисных – обед. А вон у тех, у элитариев, – официантка кивнула в сторону школы, – конец уроков. У нас – аврал». Она без стеснения провела по лицу Мирвайса несколько линий черными холодными глазами, как острым ногтем. Смуглый лоб девушки охватывала радужная ленточка. Такая же радужная тесемка висела на запястье. Красиво… Но Мирвайс бровью не повел.

– Эта из той же Уши, – срезала «радужную» Катя, когда та отошла от их стола.

– Ош. Это большой город на юге Киргизии. А эта девушка – азербайджанка из Москвы. Учится где-то поблизости и подрабатывает тут. Тысяч сто пятьдесят в месяц поднимает. Рядом финансовая академия, рядом офисы планктона, и твоя школа. Я все заранее в нете пробил.

– Твой отец тоже такой?

– Какой именно?

– Рассудительный.

– Папа – самый умный человек в мире. А какой я – погляжу. Выбирай, что поесть-попить. К нам уже идет наш Ош.

Когда «радужная» подошла узнать, что же выбрали молодой человек-олива и его битый гадкий утенок, Катя спросила ее, азербайджанка она или не азербайджанка.

Девушка вспыхнула, не удостоив Катю ответом.

– Это моя сестра. Она недавно в столице, – вперил взгляд официантке в лоб, в ленточку, Мирвайс.

– Таких гостей столицы лучше води в «Грабли». Быть добру, – посоветовала девица. Она чуть приподнялась на цыпочках, чтобы взгляд человека-оливы встретился с ее взглядом.

Катя знала цену слогана «быть добру». Когда ее били во второй раз, то приговаривали: «Быть добру, бить – добру». И Катя зарядила по-немецки:

– Gute muss sein, sagst du? Kvatsch. Unsinn. Sieg muss sein, dann kommt das Gute[106].

– Что это она? – насторожилась черноглазая.

– Моя сестра из Германии. Она сказала, что в «Граблях» уже ела, а теперь ей хочется поглядеть, как едят и как обслуживают там, где новые русские из молодых. Ее папа – миллиардер. А она с лошади вчера упала…

Да, Мирвайс оказался неплохим притворщиком. Черноглазая приняла его розыгрыш за чистую монету. Тон ее изменился.

– Ей тогда лучше в «Эрвин» или на Патрики, – посоветовала она.

– На Патриках она уже поела. Сказала, что у нее такое собаки не едят. Протухло все на Патриках.

– На Патриках? – девица от восхищения едва не уселась на стол увесистым задом.

– От-стой, – подыграла Катя. – И пиплы – отстой. Звездят, а хавают.

– Так что посоветуй нам реально кайфовое из вашей карты, – зашел на посадку Мирвайс, и все могло бы сложиться по его плану, если бы не стечение обстоятельств. За соседним столом отдыхала компания. Оттуда то и дело поглядывали на Катю и перешептывались. А когда «радужная» принялась советовать по меню, надвинувшись на Мирвайса грудью, один из парней-соседей подошел к ним:

– Лейла, тебя развели как куклу. Она по-немецки знаешь, что проквакала? Добро, типа, чухня, главное – победа.

Официантка не сразу сообразила, к чему ведет ее знакомец, зато Мирвайс догадался, что скучно не будет, а будет весело – в компании явно не школьники. За спиной знатока немецкого языка возникли его товарищи. А тот продолжил разоблачение:

– Я знаю лягушку. Она из этой школы, но чужачка. Ей черную метку вынесли в классе, что оставило неизгладимый след на лице. И