Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский Страница 95

— Так ведь мы же просто так зашли туда…

— Вино пили?

— Вино-то? Так ведь того, что мы выпили, и дитю малому не хватило бы.

— Пили или нет?

Наконец заговорил Кишковач:

— Бросьте, крестный.

— Машина ваша?

— Вы же знаете, что нет.

— Права есть?

— Нету! Вы и это знаете.

— Что я знаю и чего не знаю, это дело мое. Пили спиртное?

Голос старика:

— Так ведь, ну, только что…

— Бросьте, крестный! Ну, пил!

— Вам известно, что, выпивши, нельзя вести машину?

— Известно! Мне, между прочим, все известно.

— Что вам известно и что нет, меня не интересует!

— Предположим. Ну, а дальше что?

— Дальше вы сойдете с мотоцикла и последуете за мной — отведете мотоцикл в деревню, в участок. Таков закон!

— Видно, вы хорошо изучили законы!

— Когда говорите с представителями власти, ведите себя вежливо и свои замечания придержите до другого случая. Слезайте.

Тишина. Затем — голос милиционера:

— Но если вам знать угодно, что ж, верно, законы я изучил… и лучше, чем вы думаете! Ну, ведите же машину, надеюсь, дорогу еще помните.

— Слезайте, крестный!

Милиционер снова показался на лужайке. Он подошел к своему велосипеду и, раздвинув ветви, вывел его на дорогу. На нас он даже не взглянул, только коснулся пальцами края шляпы — попрощался.

— Ну, двинулись! А в другой раз, как будете в этих краях, помните, что, выпивши, машину вести не положено, потому как это представляет угрозу прохожим и карается по закону.

Вскоре голоса затерялись вдали.

Кучер постоял еще немного, подтянул ремень повыше и вернулся ко мне.

— А, дьявольщина! — сказал он, подымая с земли свою шляпу. — Одно дело сделано! Немного, но все ж кое-что! Я-то знал, что здесь он, на винограднике…

14

20 часов.

Старик рассказывал:

— В те времена, когда Йошка и другие с ним землю делили здесь, в деревне, а тем, значит, кто заявку подал, пришла пора землю брать, — ох и много хлопот выпало тогда Йошке да его товарищам! Потому что боялись люди брать землю — вернутся, мол, господа, все опять пойдет по-старому, и начнется расправа с теми, кто польстился на их угодья. А уж когда жребий стали тянуть — кому какой участок из господской земли, да с какого конца, тут у Йошки с одним человеком и вовсе коса на камень нашла. Уперся — не возьму землю, да и все! На собрание-то он, бедняга, пришел, потому что побаивался Йошки, — тому ведь недолго и за шиворот притащить… Прийти-то он пришел, а как имя его назвали, он и уперся…

— Того человека Венцелем звали?

— Он самый, тот, чей сын потом Йошку стукнул… Словом, не захотел Венцель к столу выходить, жребий тянуть — номер то есть, под каким участок значится. Мы-то понимали, чего он боится! Уж Йошка и так и эдак ему толковал — все попусту. До того дело дошло, что впору Йошке опять за шиворот его к столу тащить, но тут Венцель, бедняга, чуть не в слезы да как закричит: «Дети у меня мал мала меньше, мне не земля нужна, а чтоб в живых остаться, чтоб господа не убили, когда вернутся!» Словом, такой цирк устроил, куда там!

— Не один он такой был.

— Нет, конечно… Да только он десятерых стоил! Ну так вот… Вышел я тогда потихонечку из ряда, подошел к столу да как гаркну: «Тихо!» Даже Йошка, и тот замолчал, хотя все уж в нем так и кипело, — видел же он, что люди слушают, как Венцель каркает, беду пророчит, и начинают переминаться, глаза отводят, в землю смотрят, — словом, что причитания Венцелевы все дело ему портят. Да и сказать по совести, Венцель-то не сдуру болтал. Ведь сколько уж было революций, а расхлебывать всякий раз крестьянину приходилось! Нахлебались вдосталь! Хоть и не мы сами, не на своей шкуре испытали, но помнить помним, память-то обо всем об этом живет в народе. От одного к другому переходит, как сказка или там песня. Так что всякий знает: кто в эдакие времена вперед забегает да самое трудное на себя берет, того или сожгут заживо, или голову снесут, или застрелят, как в девятнадцатом было, после коммуны! Мужик — он памятливый, потому и не спешит выбираться из лачуги своей, даже когда великое дело делается.

Словом, подошел я тогда к столу и сказал, чтоб тихо было. И все тотчас замолкли, потому знали, — это я не в похвальбу себе говорю, — что, если уж я голос подаю, значит, мне и вправду есть что сказать. Это у нас все знали! «Смотри-ка на меня, Венцель, несчастный ты человек, — сказал я, — да раскрой пошире зенки свои и уши, чтоб и видеть и слышать все хорошенько!» Все уставились на меня, не понимают, что я затеял! А я повернулся к нашему старому учителю, который в земельном комитете состоял, записывал все, да и говорю ему: «Ну-ка, господин учитель, найдется ли у вас еще бумага, чтобы написать кое-что?» — «Найдется, как не найтись!» — отвечает он. «Тогда достаньте ее, положите перед собой и пишите то, что я вам говорить буду, а потом мне дайте, чтоб подписал я ее собственной рукой своей!» А Венцеля в это время подталкивать все стали, чтоб шел, значит, и тянул жребий без страха, а если господа вернутся, так можно будет сказать, что приказали ему взять землю! Ничего, дескать, не мог поделать, коммунисты приказали! И тогда господа смилуются над ним… И тут уж всем миром мужики загудели: иди, мол, ведь так оно и есть, тебе же приказывают! Конечно, кое-кто тотчас прикинул, что и сам так поступит, ежели доведется — уж я-то нашу крестьянскую породу знаю!.. По приказу, мол, землей завладели! «Ну, — сказал я старому учителю (он в прошлом году помер, царствие ему небесное!), — ну, пишите, что говорить буду: «Я, Андраш Цуха Чокош, голь перекатная, батрак высокочтимых господ своих, ничем на свете, кроме бедности да шестерых детей, не владеющий, беру из господской земли себе и детям своим на вечные времена причитающуюся мне перед богом и людьми землю, то есть восемь хольдов. Я сделал так по своей воле, по праву извечной своей бедности и нищеты, и я эту землю никому не отдам, даже самому господу богу, разве только ценою жизни моей!»

Учитель писал все прилежно и даже повторял за мной каждое мое слово. А я повернулся к бедняге Венцелю и говорю: «Слышишь, ты, пристукнутый?» А когда господин учитель закончил, взял я эту бумагу, чтоб имя свое поставить. Чего-чего,