Алоэ - Кэтрин Мэнсфилд Страница 4

— Где это мы? — спросила Лотти, приподнимаясь. Витрина ярко освещала девочек: бескозырка у Лотти сползла набок, а на щеке остался след от пуговицы с якорем, к которой она прижималась во сне. Кладовщик бережно приподнял ее, поправил фуражку и одернул помявшуюся одежду. Моргая, она встала на веранде и увидела, как Кезия словно прилетела по воздуху и приземлилась рядом. Они вошли внутрь теплого задымленного магазина. Кезия и Лотти уселись на бочки, свесив ноги.

— Мать! — крикнул мужчина в фартуке и перегнулся через стойку. — Таббом звать, — сказал он, пожимая руку Фреду.

— Мать! — завопил он. — К нам тут пожаловали две юные леди.

Из-за занавески послышалось тяжелое дыхание:

— Да сейчас, милок.

Чего только не было в этом магазине! Ботфорты и парусиновые туфли, соломенные шляпы и пучки лука висели под потолком вперемешку со связками банок, жестяными чайниками, метлами и щетками. Вдоль стен стояли ящики и бачки, а на полках — соленья, варенья и прочие консервы. Один угол был приспособлен под суконную лавку, и там пахло байковыми рулонами, а другой — под аптеку с резиновыми сосками в коробках и банками с шоколадными червячками. Одна бочка набита яблоками, у другой был кран, и под ним стояла миска, наполовину заполненная патокой, третью изнутри покрывали темно-красные пятна, и к ней был подвешен деревянный ковш с красной от малины ручкой. Стены сплошь заклеены листовками и рекламными плакатами.

Внутри расположилась компания крупных неопрятных мужчин — они травили байки и курили, развалившись на табуретах и ящиках или на каком-то скарбе. Один очень старый, с грязной бородой, сидел вполоборота к другому, жевал табак и издалека плевался в огромную круглую плевательницу, засыпанную опилками, а затем дрожащей рукой расчесывал бороду.

— Так-то вот! — говорил он дребезжащим голосом. Или: — Вон оно как! — Или: — Вот оно что, понимаете ли.

Но никто не обращал на него внимания, кроме мистера Табба, который изредка поглядывал на него и орал:

— Ну хватит тебе, отец!

Тогда старик переставал чесать бороду, заводил руку за ухо и с глуповатым видом морщился: «Ась?», а затем снова опускал голову и принимался жевать табак.

После магазина дорога совсем переменилась: она едва заметно петляла, словно упираясь или стесняясь, пока наконец не прошмыгнула в глубокую долину. Впереди и по обе стороны виднелись выгоны для скота, а дальше поросшие кустарником холмы темными волнами врезались в утреннее небо. Нельзя было себе представить, что дорога продолжается где-то за долиной. Казалось, она достигла здесь своей наивысшей цели и долина завязала на изгибе дороги большой желто-зеленый бант.

— А дом отсюда уже видно? Видно? — запищали дети. Действительно показались дома, точнее, домики — девочки насчитали три, но своего дома не увидели. Кладовщик знал наверняка: он ездил сюда уже дважды. Наконец он ткнул кнутом и сказал:

— Вот первый из ваших выгонов, потом следующий и еще один за ним.

Над краем последнего выгона свешивались ветви деревьев и кустов огромного сада.

От дороги сад был отгорожен белым забором из гофрированного железа. Посредине — настежь распахнутые железные ворота. Повозка с лязгом прокатилась по подъездной дорожке, плетью вившейся по саду и описывавшей петлю вокруг зеленого островка, за которым до самого последнего момента прятался дом. Он был длинный и низкий, с колоннами вокруг веранды и балконом по всему периметру. К двери вели пологие ступеньки. Зыбкая белая громада раскинулась в зеленом саду спящим зверем, и то одно окно, то другое загоралось: кто-то проходил по пустым комнатам с зажженной свечой. В окне нижнего этажа мерцал свет очага; казалось, дом изучал странное, прекрасное волнение, расходившееся вокруг дрожащей рябью. Над крышей, столбами веранды, оконными переплетами покачивался фонарик луны.

— О! — Кезия всплеснула руками. На лестнице показалась бабушка, она держала в руке небольшую лампу и улыбалась. — А у этого дома есть имя? — спросила Кезия, выпархивая из рук кладовщика в последний раз.

— Есть, он называется Тарана, — ответила бабушка.

— Тарана, — повторила Кезия, обхватив руками большую стеклянную ручку двери.

— Дети, побудьте пока здесь, — бабушка повернулась к кладовщику. — Фред, эти вещи можно выгрузить и оставить на ночь на веранде. Пэт тебе поможет, — она обернулась в гулкий коридор и позвала: — Пэт, ты здесь?

— Да, — послышался голос, и ирландский умелец заскрипел новыми сапогами по голым половицам.

А Лотти бродила туда-сюда по веранде, как выпавший из гнезда птенец, то и дело на мгновение замирая с закрытыми глазами: стоило ей к чему-нибудь прислониться, и она тотчас уснула бы.

— Кезия, — позвала бабушка, — можешь понести лампу?

— Да, бабуля.

Старушка встала на колени и вложила ей в руки что-то яркое и живое, а потом поднялась и подхватила Лотти.

— Сюда.

С лампой в руках Кезия пересекла квадратную прихожую, заставленную тюками с мебелью и заполненную сотнями попугаев (правда, только на обоях), и прошла по узкому коридору, по обеим сторонам которого сидели те же бесконечные попугаи.

— Перед сном тебе нужно поужинать, — сказала бабушка, поставив Лотти на пол, чтобы открыть дверь в столовую. — Только не шуми, — предупредила она, — у бедной мамочки голова раскалывается.

Линда Бернелл лежала в длинном тростниковом кресле перед потрескивающим камином, положив ноги на пуфик и укрыв колени клетчатым пледом. За столом посреди комнаты сидели Бернелл и Берил, ели жареные отбивные и пили чай из коричневого фарфорового чайника. Перегнувшись через спинку маминого стула, с белым гребнем в руке, Изабель нежно и сосредоточенно убирала кудри у матери со лба. А дальше круг света от лампы обрывался и голая темная комната стелилась в стороны к пустым окнам.

— Кто там, дети? — Миссис Бернелл даже не открыла глаз, а голос был усталым и дрожащим. — Ну что, кто-то покалечился?

— Нет, дорогая, девочки целы и невредимы.

— Да поставь ты уже эту лампу, Кезия, — сказала тетя Берил, — а не то мы сожжем дом, прежде чем распакуем вещи. Еще чаю, Стэн?

— Ну, пожалуй, налей мне пять восьмых чашечки, — сказал Бернелл, наклоняясь над столом.

— Возьми еще отбивную, Берил. Мясо что надо, не правда ли? Высший сорт, высший сорт. Не слишком сухое и не слишком жирное.

Он повернулся к жене.

— Линда, дорогая, ты не передумаешь?

— Ой, от одной мысли… — она привычно приподняла брови.

Бабушка принесла детям две миски молока и хлеб, и они подсели к столу, раскрасневшиеся и сонные в клубах колышущегося пара.

— Я поела на ужин мяса, — сказала Изабель, продолжая аккуратно расчесывать матери волосы. — Целую отбивную на ужин умяла — с костью и всем остальным, да еще с вустерским соусом. Скажи, папа!

— Не хвастайся, Изабель, — сказала тетя Берил. Изабель, похоже,