Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон Страница 22

В этой отстраненности от жизни, в этом уединении и отрешенности уже слышится естественная прелюдия к полному покою могилы. В этом притуплении чувств есть нечто от мягкой подготовки к окончательному бесчувствию смерти. И сама мысль о смертности является ему не в обычном своем грозном обличье внезапной катастрофы, а как нечто почти неуловимое – словно последняя ступень долгого пути вниз. Подобно тому, как перед сном мы все медленнее ворочаемся в постели, пока совсем не успокаиваемся, скованные сном, – так и хворающего одно за другим покидают желания. День ото дня его силы убывают, круг возможностей сужается. А если человек так незаметно отвыкает от страсти к жизни, так плавно погружается в дремоту смерти, то и конец, когда он придет, наступит тихо и естественно. Если что-то и может примирить смятенную душу с приходом последнего врага, то это столь мягкое его приближение. Нас не гонят прочь насильно, а словно убеждают покинуть место, где не осталось для нас радости. На самом деле не столько смерть подступает к больному, сколько жизнь отступает и увядает вокруг него. Он пережил и свою полезность, и почти всю способность наслаждаться жизнью. И если нет надежды на выздоровление, если молодость, сила и страсть больше не вернутся, если настоящее всегда будет подобно прочитанному в книге или воспоминанию из далекого прошлого, если это и правда закат – он не станет желать продления сумерек, лишь напрягающих и разочаровывающих взор. Лучше спокойно ждать наступления полной темноты. И он будет молить о приходе Медеи: пусть она либо вернет молодость, либо дарует смерть.

И все же узы, по-прежнему связывающие хворающего с миром, по-прежнему многочисленны и полны нежности. Вид детей пробуждает в нем особые чувства, хорошо знакомые старикам, но неведомые прочим людям. И если он склонен к человечности и научился смотреть на жизнь шире, чем через узкую бойницу личных удовольствий и личной пользы, то близость смерти поразительно мало омрачает его мысли. Ему известно, что сейчас в английских графствах сеятель уже идет по полю за пахарем, а за сеятелем летят грачи. Знает он и о том, что, возможно, не доживет до возвращения домой и не увидит, как взойдет и созреет это зерно, как его уберут и с радостью наполнят закрома. И все же судьба этого урожая волнует его не меньше прежнего – не навредит ли ему засуха или не вовремя прошедшие дожди. Ведь он давно привык с участием ожидать исхода событий, в которых не имел личного интереса; радоваться изобилию и печалиться о неурожае, хотя его собственный достаток от этого не становился ни больше ни меньше.

Так остаются неизменными все те бескорыстные надежды на человечество и лучшее будущее, что были утешением и вдохновением его жизни. Он поместил их за пределами досягаемости любой судьбы, которая бы только могла угрожать ему самому; и какая, в сущности, разница – умрет он за пять тысяч лет или за пять тысяч пятьдесят лет до наступления той благословенной эпохи, ради которой добросовестно трудится. Он не тешил себя иллюзиями; с самого начала он знал, что идет за столпом огненным и облачным лишь затем, чтобы самому сгинуть в пустыне, и что другим, а не ему суждено с ликованием вступить во владение землей обетованной. И вот, когда все вокруг теряет краски и затихает, клонясь к закату, эти неувядающие видения сопровождают его угасание и следуют за ним с дружескими голосами и словами надежды в самое преддверие смерти. Желание любви или славы едва ли волновало его в дни здравия сильнее, чем трогают теперь эти благородные стремления; так жизнь простирается за свои пределы, и взору надежды открываются далекие горизонты, даже когда пальцы уже осязают грань небытия.

Наконец, его связывает с жизнью трепетная привязанность к друзьям. Или, вернее будет сказать, благодаря их мыслям о нем, их неизменной заботе и любви он остается вплетенным в самую ткань бытия, неподвластную физическому распаду. Его существование продолжится в тысячах обличий. Частица души Этьена де ла Боэси[48] продолжала жить все те годы, пока Монтень беседовал с ним на страницах своих блистательных эссе. Многое из того, что составляло суть Гёте, уже ушло в прошлое, когда он бродил по местам своей молодости, которые его уже забыли, и не находил иного утешения, кроме собственных стихов, обещавших скорый покой. В самом деле, задумавшись о том, что мы более всего ищем, чем дорожим и чем гордимся, как своим достоянием, порой мы приходим к мысли: наши друзья со смертью нашей теряют больше, чем мы сами. Мы похожи на того монарха, который больше печется об отдаленных провинциях, известных ему лишь по картам да докладам наместников, нежели о сердце империи, лежащей прямо перед его взором. Не так ли и мы сильнее дорожим своей призрачной жизнью в сердцах других, тем уголком их мыслей и грез, который в некотором смысле принадлежит нам? Не ценим ли мы это выше, чем сокровенное ядро нашего существа – ту столицу собственного «я», о которой обладаем непосредственным знанием? Выше, чем неустанный труд артерий и вен, чем мельчайшую деятельность нервных узлов, которые, как нам известно (с той же несомненностью, с какой мы знаем теорему Евклида), составляют источник и суть всего нашего бытия? С уходом из жизни каждого любимого человека нас покидает светлая и благородная частица нашего существования, и мы лишаемся одной из этих дорогих нашему сердцу провинций. И вряд ли можно назвать счастливцами тех, кому выпало пережить длинную череду таких утрат, видя, как их жизнь и возможности постепенно съеживаются до скудных пределов собственного духа, так что смерть, наконец явившись, сможет сразить их одним ударом.

Примечание. К этому очерку мне следует по совести добавить пару оговорок, ибо здесь мы затрагиваем вопросы, в которых даже чуть более старший возраст учит нас немного иной мудрости.

Юность упивается общими рассуждениями и сторонится конкретных обязательств; она гуляет по тропинкам и гоняется за бабочками, но при этом учтиво рукоплещет прогрессу человечества и приближению царства справедливости и любви. С возрастом человек начинает судить более критично о действиях людей в целом и, возможно, более самонадеянно – о своих собственных. В нем уже нет той безмерной веры в великие деяния, которые бы он совершил, будь ему даровано больше времени; на смену ей приходит понимание, сколь малы были бы его достижения; но зато он теперь гораздо острее чувствует ту пустоту, которая возникнет после его ухода из жизни. Молодой человек чувствует себя в мире лишним; его положение мучительно: у него нет призвания, нет очевидной пользы,