Город ночных птиц - Чухе Ким Страница 82

никогда не бывает слишком много людей. Большинство танцовщиков пойдет. И, конечно же, Дима и Тейя. Вы с нами? – Саша повернулся к Лорану, который одарил меня очаровательной улыбкой. Я кивнула. Было бы неловко разыграть болезнь и откланяться, да и мне хотелось продолжать следить за Сашей, которого утаскивали от меня в вихре поздравлений другие танцовщики и сотрудники. Когда Тейя присоединилась к Саше в кругу триумфаторов, я открыла телефон и импульсивно написала Леону. Из нашей переписки было видно, что он так и не ответил на мои сообщения последние несколько раз, когда я интересовалась:

«Как ты?»

И все же я быстро описала все, что произошло с Сашей, и попросила его прийти на вечеринку. Мне стало еще хуже от того, что я была столь навязчивой и откровенной с человеком, который, очевидно, пренебрегал мной. Но я редко когда испытывала большее облечение, чем когда Леон сразу же ответил:

«Приеду».

Через двадцать минут около сорока артистов, занятых в представлении, Лоран и я вошли в бар, который был почти что пуст. За стойкой в одиночестве маячил Анри. На него сразу же обрушился шквал заказов, и у управляющего по вискам потекли капельки пота, а рубашка сзади намокла. Над ним сжалились и перешли на самый простой из всех возможных напитков: шампанское.

– Спасибо Лорану де Балэнкуру, нашему замечательному директору! – крикнул Саша, передавая бокалы череде танцовщиков.

Лоран слегка поклонился, его поприветствовали аплодисментами и возгласами. Еще до того, как раздали все бокалы в преддверии первого тоста, в бар вошел Леон и подсел за мой столик.

– Наташа, прекрасно выглядишь, – сказал он, словно мы виделись совсем недавно. До этого момента мы с Леоном не общались больше года. Впрочем, мне было все равно: сейчас он был здесь и будет мне другом этой ночью. В этом заключается негласный уговор с такими людьми, как Леон.

– Вот, возьми. – Я протянула ему бокал шампанского. – Будет много тостов.

– Хорошо. Сашу я вижу. А кто Джульетта и кто его тайная любовь?

Я сделала большой глоток игристого, пока Лоран прочищал горло, готовясь к речи, и артисты притихли. Лоран поздравил каждого танцовщика в группе, но в особенности Дмитрия Островского – почетного гостя, который с ослепительной яркостью метеора продемонстрировал суть роли Меркуцио. Дмитрий склонил голову. Леон поднял брови. Лоран также отметил тех, кто божественно исполнил главные роли, и Саша и Тейя обменялись многозначительными взглядами.

К тому времени директора захватила сила и поэтичность собственной речи. Он отпускал сальные шуточки о легендах балета, связанных с этой постановкой, и радовался восхищенным вздохам и взвизгиваниям. Лоран прочел целый пеан балету – волшебному сочетанию творчества и традиции, придуманному гением и передающемуся от мастеров к танцовщикам, искусству всегда новому, неприкосновенному и вечному. Артистов, несомненно, трогали его пылкие речи, но было заметно их нетерпение и желание выпить. Наконец, ко всеобщему облегчению, Лоран поднял бокал и объявил:

– За невероятных солистов и гостя, за «Ромео и Джульетту», за великую традицию, которая их сотворила, и прежде всего за всех и каждого из вас.

Собравшиеся стали чокаться, целоваться и опрокидывать бокалы в порыве всеобщей эйфории. Вскоре благопристойность вечеринки сменилась восторженной анархией. Музыку включили погромче, и танцующие стали раскачивать бедрами. У стойки заказывали крепкие напитки. Саша вращался в кругу друзей и поклонников. Тейя исполняла мамбо без малейшего намека на усталость, точно она приехала в бар после сна, а не целого балета в трех актах. Леон ходил по залу и делал фотографии пленочной фотокамерой, оставляя после себя на ходу белые вспышки. Помимо меня, только один человек был погружен в собственные мысли: Дмитрий. Он сидел и пил в одиночестве в уголке.

– Это тебе, – сказал Леон, протягивая классический дайкири. Он сел рядом со мной с собственным напитком. – Нам тоже нужен тост. Как у вас по-русски говорят?

– По-разному. «Ваше здоровье». Это то же самое, что «santé» по-французски, – ответила я, обхватывая прохладную поверхность бокала рукой. – Но больше всего мне нравится «будем».

– А что это значит?

– Да просто «будем». Будем жить и дальше.

– Лучше не скажешь, – признал Леон. – Будем!

Мы чокнулись и пригубили из бокалов. Леон погладил меня по плечу.

– Ох, Наталья. Сегодня у тебя выдался тяжелый день, и я сожалею. Все пройдет.

– Не такой уж тяжелый в твоей компании, – ответила я, косясь в противоположный угол зала. Саша занял место рядом с Дмитрием, и они тихо переговаривались. – Меня задевает не измена. А то, что…

– Не стоит принимать это на свой счет… Разница-то? Это вовсе не значит, что, например, ты никогда не нравилась Саше или что ваши отношения – сплошная ложь.

– Но ведь так и есть.

Леон как-то странно посмотрел на меня.

– Схожу за выпивкой, – наконец бросил он, направляясь к скоплению гуляк. Оказавшись среди них, он каким-то образом попал за стойку бара и стал смешивать напитки подле Анри, который словно позабыл о том, насколько неудобно было работать большую часть времени с Леоном. Я встала и почувствовала, что много выпила, при этом ничего так толком и не съев за пару дней. Я поняла, что сейчас упаду в обморок. Вместо этого я вынудила себя покинуть бар, ни с кем не прощаясь, – именно так, как когда-то Дмитрий советовал мне уходить с праздников.

Свежий воздух и мрак поприветствовали меня как добрые друзья. Площадь Вогезов в это время ночи была пуста. Тишину нарушало только журчание фонтанов и кто-то, игравший на гитаре за одним из желтых окон.

За четыре дня до намеченного показа «Жизели» я просыпаюсь от вереницы сообщений на телефоне от Светы, Веры Игоревны и Нины. Сначала я открываю сообщения от Нины. Она пишет, что для нее будет много значить, если я приду посмотреть на нее в «Баядерке» сегодня вечером, но она знает про болезнь Тхэхёна и поймет мое желание держаться от театра подальше. И Света, и Вера Игоревна требуют, чтобы я позвонила им сразу по пробуждении – наши репетиции должны продолжиться, они придумали, как выкрутиться, и расскажут обо всем на месте. После душа и завтрака в ресторане я отвечаю только Нине:

«Буду».

Когда я доедаю последнюю ложку каши, у меня в голове – один большой пробел. Вниз я спустилась, только чтобы унять голод. Теперь мне некуда идти. Я сожалею, что игнорирую педагогов, которые действуют из благих побуждений, но репетиционный зал – последнее место, где я хочу сейчас быть. Возвращаться наверх и проводить остаток дня в постели у меня тоже нет