Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза Страница 75

Костопольский ушел. Ельский вдруг почувствовал себя брошенным. Так бывает с каждым при соприкосновении со злом. Своим собственным или чужим. Оно вызывает ощущение одиночества. Костопольский был для него великим человеком, и смотреть, как он совершенно сознательно идет на злоупотребление! Упал, а теперь разваливается на куски. Кристина ничего не поняла. Женщина не чувствует величия в чужом мужчине, она видит его только в своем. А может, от непосвященной и нельзя требовать, чтобы она разобралась в смысле сказанного Костопольским, который обещал взятку и шантажировал. Ей надо простить, что она не возмущена. Ельский снова возвращается в мыслях к бывшему министру. Ну что ж! Он хочет удрать отсюда. Кто улепетывает, тог должен сжаться в комок. Достаточно ли это для объяснения того, что он не сумел сохранить своего лица?

— Идем? — торопила Кристина Ельского. — Остаемся?

А он не двигался с места. Все еще был под впечатлением разговора с Костопольским. Он пытался положить себе торт, но кусок то и дело сваливался с вилочки. Ельский повторил эту операцию несколько раз. И каждый раз рот его, который он машинально открывал, так и закрывался ни с чем.

— Я так рассчитывал на этот вечер с вами!

— И ничего? — рассмеялась она.

Он возмутился. Мужчина, если уж ему нечего сказать, молчит, женщина — смеется. Ну и что? Почему это так его задевает? Он не женщина, не отвечает за них. Какие есть, такие и есть. Вот на чем ему надо успокоиться! Быть с той, которую он выбрал. Разве это не наслаждение? Очень хорошо. Но быть, подумал он, недостаточно. Нужно так изменить ее, чтобы стало возможным общее счастье. Он погрузился в свои мысли. Что, в конце концов, для него Кристина? Мысль, которая приходит в голову чаще других. А когда она рядом и перестает быть мыслью, что она приносит ему с собой? Радость, нежно ласкающую сердце, но такая она легкая, что ее уносит самый слабенький ветерок. И сегодня так?

— Всякий раз, как я вас вижу, я волнуюсь, словно в первый раз, словно он должен быть и последним!

Она недоверчиво отнеслась к его словам.

— Откуда это? — спросила. — Из какой-нибудь книги?

Он обиделся, но тут же и сам усомнился, его ли это слова.

— Я так чувствую. Вы помните, как мы познакомились?

Кристина ответила:

— А как же! Мы всегда вспоминаем этот день.

Однако, будь они действительно так уверены в настоящем, они не призывали бы тот день в свидетели. Все, что произошло потом, было неудачным его порождением. Ельский так и остался в плену первой встречи. Как она его слушала! Неужели же у него тогда даже не промелькнула мысль, что та прекрасная встреча никогда больше не повторится. И что же? Необычность Ельского потускнела, словно соблазненное целомудрие. Он перестал возбуждать в Кристине пылкое волнение. Просто вошел в ее повседневную жизнь. В их отношениях мучила его еще какая-то покорность. Тогда, в тот вечер, ничего подобного в нем не было.

— Я сразу разобралась в вас, да? — Восхищение, которым она тогда одарила его, Кристина сейчас перенесла на себя.

Она часто напоминала ему о том, что, когда она вошла в конференц-зал министерства, где все для нее казалось таким чужим, только одно тронуло ее, пробудив доверие: выражение его лица. Остальные, ну что за люди! Министр, общественные деятели, журналисты! Министр знакомил собравшихся с идеей какого-то пропагандистского ведомства, которое он намеревался создать. Кристина закрыла глаза. Фигура министра с унылым лицом огромной летучей мыши возникала перед ней, она слышала его притворно интеллигентный и гладкий голос, который то и дело проваливался или соскальзывал в свое недавнее прошлое, проведенное его хозяином между караульной будкой и солдатской столовой. Министр построил свою речь на одной метафоре, а вместе с тем и обещании, что он пойдет за лучом этой пропаганды. И перечислил, куда. Он уже был в бедной комнатенке, на чердаке, в клубе. Все дальше и дальше. Он так разогнался, что никак не мог остановиться, то и дело заглядывая в бумажку, куда еще идти. До самых границ Речи Посполитой! И показал рукой в угол зала.

— Я посмотрела туда, — так рисовался этот момент в рассказе Кристины, — а там сидел кто-то, похожий, наконец-то, на человека. Это вы!

И она развела руки, склоняясь перед Ельским в легком поклоне.

Ельский не имел прямого отношения к организующемуся ведомству, стоял в сторонке, хотел улизнуть, как только министр кончит. Он собирался в кино, но речь затянулась, он опаздывал и остался. Коллега попросил его минутку побыть у столика с пропагандистскими изданиями министерства. Кристине он понравился. Так началось их знакомство.

— Помню, как восхитило меня ваше воздушное платье, — сказал Ельский. — Вы сразу же открыли, наверное, с пяток брошюр, держали их рядом, сравнивая иллюстрации и цифры. И ваши пальцы, широко расставленные, словно вы брали аккорд. В шелесте страниц, в мелькании картинок, в том, как вы склонялись над каждой следующей книжонкой, вы были прямо-таки воплощением пылкости, а для меня впервые ясным ощущением, что одно дело — нервы, которые я ненавижу, и совсем другое — трепет, которым с той поры я объят.

Она старалась не отставать от него в культе того вечера, когда они познакомились. Она шла за ним по пятам, от ощущения к ощущению, сквозь сонмище мгновений, которых в воспоминаниях стало куда больше, чем было на самом деле, и чувствовала себя очень щедрой. Тот день переполнял ее какой-то торжественностью и умилением.

— О! Безбожник растроган своим первым причастием, — простонал Ельский.

Она пропускала мимо ушей подобного рода колкости. Но зато воскликнула:

— Всего за час вы сказали мне больше мудрых вещей, чем я слышала за всю свою жизнь.

Однажды он попробовал вытянуть из нее, говорил ли он и потом так же. Она ответила:

— О да! Потом некоторые из них вы повторяли.

— Что же это такое, — воскликнул он, — значит, для вас человек только однажды может стать откровением. А после уж и ничем.

Кристина пообещала:

— Я непременно и обычные ваши слова полюблю когда-нибудь так же, как и те, первые.

— Это мило, то, что вы мне говорите, — вздохнул Ельский. — Да отчего же грустно? После первой встречи вы оглохли, перестали меня слышать, вот последствия «coup de foudre»[51], если уж кому не