Мои друзья - Хишам Матар Страница 63

чудовища», это прозвучало с оттенком самодовольства. Я не понимал этого и недоумевал, неужели Хосам, вопреки всему, что говорил мне, все же верил в божественную волю, управляющую человеческими делами, которая решала, согласно своей собственной таинственной логике, пощадить одного человека и вышвырнуть на ветер другого, – а чем еще можно было объяснить беззастенчивое моральное удовлетворение, которое я услышал тогда в его голосе? Я не отводил глаз от разноцветных коктейлей на столе между нами, которые внезапно показались омерзительно яркими и жизнерадостными. Меня насторожила его бесчувственность, то, как он утешается своей удачей, прекрасно зная, что случилось со мной. Это ведь абсолютно немыслимо, насколько похожими и все же принципиально разными были наши переживания того дня. А может, именно мое присутствие – я сам, сидящий напротив, – напомнило ему о его счастливой судьбе или даже утешало по случаю пятидесятилетия, создавая впечатление, что прошлое – все, что произошло вплоть до нынешнего момента, – предопределено милосердным Богом, освобождающим от ошибок, помещающим его в центр жизни, потому что Хосам вдруг просиял от счастья. И едва я это подумал, как он произнес вслух:

– Разве это не чудо, быть живым?

Я выдавил улыбку. Поднял бокал:

– С днем рождения.

И хотя я продолжал смотреть на него и что-то говорить, мысленно я вернулся на Сент-Джеймс-сквер, или, точнее, на Дюк-оф-Йорк-стрит, к той водосточной канаве, где я сидел; я снова видел, как в доме напротив монохромный человек стоит у окна и равнодушно наблюдает, как я истекаю кровью, – его лицо до сих пор посещает меня во снах и до сих пор кажется мне воплощением безразличия жизни. Когда я сидел с Хосамом в кафе «Сирано», вспоминая тот момент на Дюк-оф-Йорк-стрит, мне вдруг пришли на ум слова Аристотеля, которые читал мне отец, а следовательно, на арабском в переводе Ибн Рушда[40]: «Не удовольствие, но свобода от боли, вот к чему будет стремиться мудрец». И вот я вернулся на Дюк-оф-Йорк-стрит, почти освободившись от боли. Я направляюсь к углу, где стоял Хосам, глазея вместе с другими зеваками. Потом он зашагал по Джермин-стрит, быстро зашагал, почти побежал, как он рассказывал в первый раз, в тот день, когда мы возвращались из сада Сен-Венсан.

– Каждые двадцать футов останавливался, прикидывая, не вернуться ли. Для чего, сам не знал, – говорил он. – Но это было полным бредом – продолжать идти, как будто ничего не произошло. А все вокруг меня твердило, что ничего не случилось. Магазины открыты, люди совершенно ничего не замечают, словно то, чему я только что стал свидетелем, произошло только в моей голове. Да, вот почему я хотел вернуться. Чтобы преодолеть безумие.

69

Рана выздоравливала. Ее выписали из больницы, и они с Хайдером переехали в гораздо более симпатичный, чем мой, отель возле Люксембургского сада. Когда я навещал их, мы пили чай в лобби. Единственным симптомом, напоминавшим о недавнем, было тихое недоумение, поселившееся в ее глазах.

В мой последний вечер в Париже Рана оправилась уже настолько, что могла выйти на праздничный ужин. Мы пошли не в тот ресторан, про который она читала в самолете, а в тот, что выбрал Хайдер, – стильное место с высокими потолками и люстрами. В противоположном конце зала я заметил двух мужчин за столиком на четверых. Они сидели не друг против друга, а рядом, спиной к длинной зеркальной стене. И с бесстрастным интересом наблюдали за круговоротом жизни вокруг: посетителями, которые приходили и уходили, немногочисленными, но проворными официантами, что с грациозной деловитостью сновали между столиками. Мужчинам на вид было за семьдесят, их элегантные, но скромные костюмы выглядели удобными и привычными. Но нет, они не были братьями, хотя и походили друг на друга, но сходство проявлялось скорее в манерах, чем в чертах. Любовниками они тоже не казались. Их союз был не союзом пары, а союзом автономных личностей. Я решил, что это старые друзья, досконально знающие друг друга, многое вместе повидали и достигли своего преклонного возраста без особых трагедий, а ныне наслаждаются непринужденной уверенностью, которая, должно быть, приходит вместе с возрастом. Я продолжал украдкой наблюдать за ними, меня не покидало чувство благодарности за то, что Рана здорова, что надела чудесный новый бордовый костюм, который купил Хайдер. Он умудрился точно угадать с размером, и ее это удивило и привело в восторг, «как будто на меня сшит», все приговаривала она. Мягкая ткань, уютно окутывающая плечи. Нежность между ним и нею. Все это вселяло в меня радостный оптимизм. Мы все пообещали еще вернуться в Париж. Именно в тот момент двое друзей, сидевшие в противоположном конце зала, на пару секунд задержали на нас взгляды. Хайдер подшучивал над моим страхом летать, а затем сказал:

– Я хотел бы, чтобы ты приехал к нам в гости в Бейрут.

Когда принесли счет, он настоял на том, чтобы заплатить, и я не стал спорить.

Мы стояли возле ресторана в ожидании такси. Когда машина подъехала, я сказал, что собираюсь пройтись пешком. Рана озабоченно нахмурилась. Сначала я попрощался с Хайдером. Когда повернулся обнять ее, глаза у Раны налились слезами. Хайдер держался в стороне, деликатно не торопя момент. Я был ему за это признателен. Прямо в ухо Ране я прошептал:

– Спасибо, что позвала меня. Это высочайшая честь, которую мне когда-либо оказывали.

Она не могла выговорить ни слова. Мы обнялись. Хайдер ждал. Водитель такси ждал. Мой взгляд упал на двух старых друзей, которые все еще сидели в золотистом свете ресторана. Отсюда они выглядели совсем иначе. Немного скучающими или растерянными. Я открыл дверцу автомобиля, Рана с Хайдером сели в такси. Когда машина тронулась, Рана оглянулась.

Видеокассеты оказались в итоге в ее доме в Бейруте. Иногда она присылает фотографии экрана своего телевизора, светящегося голубым в темноте, с кадрами одного из наших фильмов. Это единственное напоминание, мы никогда не говорим о Париже. Теперь она почти не бывает в Лондоне. Дети, стареющие родители, нет времени.

70

Было уже поздно, когда я добрался до отеля. За стойкой снова сидел Хосам, выглядевший гораздо более уверенным, чем прежде. Сказал, что ждал меня, и настоял, что мы должны пойти выпить по рюмочке, прежде чем я отправлюсь на боковую. Он вызвал ночного портье и попросил подменить его. Парень улыбнулся, его, кажется, позабавило, что мы с Хосамом теперь приятели. Мы направились в кафе на площади. Время близилось к полуночи, и, как в первый наш визит, кафе было открыто и совершенно