«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний Страница 57

20 июня, накануне побега, его сменил младший сын генерала шевалье Франсуа де Буйе, проваливший если не все предприятие, то во всяком случае его вареннский этап. Трудно отделаться от впечатления, что Буйе-отец просто не хотел делиться с Шуазелем лаврами спасителя монархии. Ему, похоже, казалось, что на эту роль прекрасно подойдут его сыновья, карьерой которых он был очень озабочен.

Шуазель выехал в Париж 10 июня. Через два дня за ним последовал Гогела. 13 июня, однако, последовали новые изменения. Ферзен сообщил, что отъезд перенесен еще на день в связи с тем, что та самая ненадежная камеристка королевы мадам Рошрейль продлила свое дежурство во дворце до 20 июня[280].

Тем временем Буйе направился в инспекционную поездку в войска, дислоцированные на границе с Люксембургом, в том числе в Монмеди. Получив письмо Ферзена в ночь с 15 на 16 июня, он на следующий день разослал новые приказания командирам отрядов, которые должны были встречать короля (из них только трое – Шуазель, д'Андуэн и Шарль де Дама – знали об истинной цели порученных им экспедиций). В результате, к примеру, граф де Дама получил приказ выдвигаться в Клермон на день позже, только 17 июня вечером, когда его отряд уже находился на марше.

14 июня Ферзен подтвердил в письме к Буйе: «Приезд в Понт-де-Соммевель во вторник, в 2.30 самое позднее. Можете рассчитывать на это»[281].

Надо ли говорить, что в реальность этих сроков уже мало кто верил.

2

Несколько замечаний общего характера, без которых трудно понять сопряжения весьма неординарных обстоятельств и циничных интриг, определивших трагический исход попытки спасения французской монархии в июне 1791 г.

Начнем с главного. Политический контекст Варенна состоял в том, что к этому времени для абсолютного большинства вовлеченных в подготовку побега лиц речь шла о спасении монархии, более или менее адаптированной к реалиям нового, представительного строя, а не жизни короля. Едва ли не первый вопрос, который задал генерал Буйе епископу Памье во время их встречи в Меце, касался планов короля «после его освобождения». При этом генерал подчеркнул, что «не в его принципах служить деспотизму»[282]. По свидетельству Шуазеля, многие были заинтересованы в том, чтобы получить через Буйе гарантии короля, что в Монмеди не будет вызван маршал Брольи (сподвижник Бретейля по «правительству 100 часов»), открыто призывавший к гражданской войне[283].

Даже в воспоминаниях щеголяющего своим монархизмом Гогела чувствуется характерная «вареннская дихотомия» – разлад между чувством долга и непониманием, в чем, собственно, он заключается. Уже на этапе подготовки бегства Гогела начинает подозревать несовпадение подходов Людовика XVI и Марии-Антуанетты не только к крупным, принципиальным вопросам отношения к революции, перспективам сползания Франции к анархии. Ему, как и Буйе и многим другим, неясно, кто руководит гибнущей страной, кто – король или королева – принял решение о бегстве из Парижа. Однако болезненная нерешительность Людовика XVI, его стремление всеми силами избежать гражданской войны для Гогела, бывшего секретаря королевы, ближе и понятнее ее холодной немецкой рациональности. Отсюда – апатия, стремление выждать, безынициативность, погубившие все дело. Гогела имитирует активность, но он не работает на результат, потому что, похоже, не до конца понимает, в чем он должен состоять. Хронометрируя, причем дважды, движение кареты на отрезках между почтовыми станциями, он не доводит дело до конца, не составляет график движения с учетом всех особенностей ситуации, явно намереваясь разделить ответственность с Ферзеном, которому и приходится в конечном счете заниматься этими важнейшими расчетами[284].

Более или менее похожим образом вели себя и остальные, включая самых, казалось бы, преданных: циничный эгоизм Бретейля лишь частично компенсировался энтузиазмом Бомбеля, хотя и у последнего чистота помыслов уживалась с надеждой занять кресло министра иностранных дел. Жиро де Курсак правильно отмечают, что в случае, если бы король все же доехал до Монмеди, он вряд ли смог оставаться там дольше нескольких дней – никаких серьезных шагов по размещению в окрестностях армии в 10–12 тысяч человек сделано не было.

Единственное исключение – Аксель Ферзен, действовавший в совершенно другом алгоритме. Он не уклоняется от ответственности, принимает вместе с Марией-Антуанеттой решения за вечно сомневающегося Людовика XVI – этого Гамлета Французской революции. Если требуют обстоятельства, Ферзен даже участвует в подделке важнейших государственных документов. Но он спасает не короля. И вряд ли только королеву. Мотивация такой силы могла сформироваться у него только в одном случае. Мы полагаем, что Ферзен спасал своего сына, герцога Нормандского, будущего Людовика XVII.

Впрочем, это только один из возможных ключей к расшифровке «загадки Варенна». Причем мало в чем меняющий общий, крайне запутанный контекст этой истории. А именно он давал и продолжает давать пищу для разного рода конспирологических построений, смысл которых заключается в попытке обнаружить в хитросплетениях предвареннских обстоятельств и конъюнктур объединяющую их злую волю.

Вряд ли это правильно. И не только потому, что объяснения событий макроистории контрпродуктивно искать в сфере микроистории. Существеннее другое: сложившуюся накануне вареннской катастрофы ситуацию вряд ли можно рассматривать как уникальную. Напротив, по многим показателям она типична для системных кризисов, происходивших и происходящих в различных странах.

Обращаясь, по нашему обыкновению, к временам не столь отдаленным, вспомним хотя бы отъезд Михаила Сергеевича Горбачева в Форос – «моя ошибка», по его недавнему признанию, – и все, что за ним последовало. И в том и в другом случае мы имеем дело, казалось бы, с некоей сублимацией абсурда, сакральным актом принесения в жертву символа прошлого порядка. Однако при всем сходстве или различии мотивации и контекста между Форосом и Варенном есть то общее, что определяет судьбу политических систем, выработавших свой ресурс. Они умирают в обстановке общественного безразличия к прежним кумирам. И это важнее подспудной подрывной работы тайных обществ – а Шуазель, Роже де Дама и Лафайет состояли какое-то время в одной масонской ложе. Монархии и империи умирают сами, в свой срок.

И последнее, самое, на наш взгляд, поразительное. Секретность подготовки к побегу не была соблюдена, хотя Мария-Антуанетта в феврале заверяла Мерси в том, что о плане побега знают только четыре человека[285], а Ферзен писал Таубе 2 мая: «Я один в секрете, рядом с ним (королем. – П. С.) нет больше никого, на чью скромность он мог бы положиться»[286]. Заявления, мягко говоря, странные потому, что еще 7 марта 1791 г. было перехвачено и зачитано в Учредительном собрании письмо Марии-Антуанетты к Мерси, в котором открытым текстом перечислялись территориальные компенсации в Эльзасе и Лотарингии, которые Австрия хотела получить за свои услуги по восстановлению монархии во