Город ночных птиц - Чухе Ким Страница 53

в его объятиях в воде. Его ноги, прижатые к плиточной стенке, обхватывали мои. В один из выходных мы устроили долгую прогулку, купили продукты и, вернувшись домой, закатили пир горой. Впервые в жизни еда стала для меня еще одним источником удовольствия, спокойствия и любви. Обычно готовил Саша, а я между починкой пуант изредка проверяла доходящий в духовке десерт. Остатки таких ужинов мы замораживали и растягивали на неделю. Потом мы смотрели какой-нибудь фильм или дремали – мы с Сашей наконец-то обзавелись кроватью, даже сами занесли ее наверх, протиснувшись в лифт и вжав животы, чтобы закрылись двери. В те дни счастье мое сияло чудесным золотым светом, подобно скрывающемуся внутри скорлупы желтку, который под заботливым теплом обращается в маленького птенчика.

Благодаря Саше я смогла отпустить гнев и отчаяние, с прохладной отстраненностью сосредоточиться на танце. Это была не совсем циничность, но я стала расчетливой – без идеализма и наивности. Раньше я полагала, что от меня требуется одно: исполнять долг перед искусством. И тогда я буду всегда защищенной. В самом танце так и было. Однако в мире за пределами искусства все устроено иначе.

Я продолжала усердно работать, но стала практичной, осторожной и стремилась бережнее относиться к себе даже в балете. И хотя такой подход казался мне подлостью, режиссеры и критики проявляли ко мне больше щедрости, чем когда я отдавала им свои душу и тело – когда я показывала им себя настоящую. Вместо этого я танцевала так, как они того желали. И это оказалось необычайно просто: они хотели от меня признательности, кроткости, сомнений в себе, деликатности, нежности и небольшой доли меланхолии. Саше разрешалась дерзость, за которую его воспринимали как пылкого и харизматичного артиста; я же обязана была прикидываться анемичной, чтобы меня не осуждали за честолюбие.

Постепенно я довела искусство воплощения этих ожиданий до такого уровня, что меня стали называть олицетворением русской души, новой Галиной Улановой. Мои прыжки сравнивали с полетом ангела – ни одна другая балерина не замирала в воздухе так высоко и так невесомо. Мои греческие стопы признали главной причиной моего величия в танце, великой победой над трагическим недостатком. Каждый сезон я открывала ведущими партиями: Аврора в «Спящей красавице», Маша в «Щелкунчике», заглавные роли в «Раймонде» и «Ромео и Джульетте» и Никия в «Баядерке» – одна из моих любимых. Я исполняла Эгину в «Спартаке» и Жанну в «Пламени Парижа» – старые боевые кони, которых Большой выводил на сцену, когда нужно было затмить конкурирующие коллективы. Меня не трогал очевидный патриотический налет советских балетов, но мне нравилось их исступление. Эти спектакли не предполагали изящества и светскости, они должны были быть энергичными и жертвенными, что представлялось более реальным опытом танца на сцене. В вечера, когда показывали такие постановки, рев зала напоминал боевой клич. И каждый раз на выходе меня окружала толпа поклонников, ожидавших фотографий и автографов. Настроить их против меня Дмитрий не мог, поскольку при всем лицемерии я сохраняла искренность с публикой, и зрители принимали и любили меня за это. В труппе с неприличной концентрацией звезд мирового масштаба никто не продавал билеты так, как я. Алыпов с удовольствием признавал этот факт, потому что мой успех был и его управленческим успехом. Моя ценность возросла, так что к четвертому сезону с Большим я зарабатывала больше денег, чем ожидала накопить за всю жизнь. Больше, чем Ольга. Больше, чем Дмитрий. Больше, чем Саша.

Однажды вечером мы вернулись домой после «Легенды о любви». Саша пошел на кухню разогревать остатки еды для позднего ужина. Все еще витая мыслями где-то далеко, как и обычно после выступления, я ждала, пока ванна наполнится. И когда я уже собиралась скользнуть в воду, зазвенел мобильный. На экране высветился номер, начинавшийся с «+33 6 xxx»… Я впервые приобрела смартфон, и гаджет услужливо подсказал, что звонок из Парижа.

– Добрый день, Наталья. – Мужской голос, говоривший на английском с французским акцентом. Имя он произнес как «Наталиа», и последний звук растворился в тишине, наподобие градиента на крашеной ткани. – Я – Лоран де Балэнкур.

Услышав имя, я выпрямилась. Когда-то основная заслуга Балэнкура сводилась к тому, что он числился одним из двух любимых партнеров Сильви Гиллем. Недавно его статус изменился: он был назначен главой балетной труппы Парижской оперы. Я не знала, как к нему обратиться: Monsieur, Лоран? Остановилась я на:

– Bonsoir.

– Не знал, что вы говорите по-французски. У вас прекрасное произношение, – заявил Балэнкур, переходя на родной язык. Мысленно я поблагодарила Веру Игоревну, под чьим напором я наряду с основными предметами превосходно выучила французский. – Ах, точно, в Москве же уже полночь. А вы после спектакля. Не буду тратить время на пустую болтовню. Звоню, чтобы выразить восхищение тем, как вы танцуете, Наталья. Vous êtes sublime. Vous êtes transcendante, – говорил он, растягивая все гласные звуки. – И я хочу, чтобы вы приехали в Париж.

– Вы хотите пригласить меня на гастроли?

– Non. Я вам предлагаю стать danseuse étoile à l'Opéra de Paris.

Тут мне пришлось сесть на край ванны. Я молча слушала, пока Балэнкур говорил о моей зарплате (двести тысяч евро), неограниченной свободе выступать приглашенной звездой с любыми труппами и на любых гала-концертах, возможности работать с талантливыми современными хореографами. Но все, что я видела перед собой, – печально известный своей замкнутостью мир Парижской оперы, труппу, в которой еще больше французского духа, чем в труппе Большого – русского, с роем артистов, которые с первого дня вертелись в этом улье. Я только сумела нащупать свой путь в Большом. Начинать все заново в новой стране с незнакомыми традициями и языком казалось крайне изощренной формой мазохизма. Я поведала об этом Балэнкуру, и он рассмеялся.

– Все не так плохо, как может показаться, Наталья, – вставил он. – Я всегда буду на вашей стороне. Уверяю вас, это станет сильным козырем. Знаете, почему Сильви любила работать со мной?

– Почему?

– Потому что я не боюсь женщин более талантливых, чем я. И, оказывается, это весьма редкое качество в нашем мире, а потому, вероятно, моя самая ценная черта. – Балэнкур выдержал паузу. Я услышала, как он садится в машину. – Place des Vosges, s'il vous plaît, – приглушенно сказал он водителю. Ехал к себе после спектакля. А я уже начала представлять себе, каково это – выходить из «Оперы Гарнье», ловить такси и глядеть на Сену за окном по пути домой.

– Pardon, – отозвался наконец Балэнкур. – Самое главное – я дам вам возможность быть собой. Сколько еще мужчин смогут вам