Невидимая библиотека - Мария Сарагоса Страница 51

Паке точное время приезда. Меня пугала сама мысль о новой встрече с Карлосом на вокзале, я не сумела бы скрыть своего смятения. Он говорил, что не уедет из пансиона до моего возвращения, но я не могла ответить чем-то столь же решительным, мне казалось, что разрыв с Фелипе – это предел моей храбрости. Несмотря на проявленную отцом мягкость, я не чувствовала в себе сил привести в его дом бедняка, чьи политические воззрения столь разительно отличаются от его. А я не хотела довольствоваться Карлосом лишь отчасти, если не могла принять его в свою жизнь полностью.

Консьерж пансиона при моем появлении приветственно хмыкнул. Из гостиной доносились голоса пожилых сеньоров, о чем-то споривших, Ангустиас напевала на кухне “Пульчинеллу”. Тут было так уютно, что я на миг позабыла все свои тревоги. Мне понравилось даже то, что никто не обратил особенного внимания на мой приезд, словно я покинула пансион всего несколько часов назад.

Едва я зажгла свет в своей комнате, откуда ни возьмись явился огромный кот и стал ластиться. Я наклонилась и взяла его на руки, кот не сопротивлялся. Клок отличавшейся по цвету длинной шерсти под подбородком делал его похожим на бородатого старца. Кот смотрел на меня своим единственным зеленым глазом и урчал, второй глаз он, вероятно, потерял когда-то в битве. На шее у него болтался бубенчик, и было видно, что он ему мешает.

– Нечего докучать божеству лишними звуками, правда, Oґдин?

Кажется, коту понравилось имя одноглазого скандинавского божества. Я срезала шнурок с бубенчиком, и кот благодарно потерся о мою руку.

На вопрос, откуда кот взялся, Ангустиас сказала, что, наверное, проскользнул незаметно в окно, пока она проветривала. Я попросила воды и чего-нибудь съестного, поставила миску у себя на балконе и закрыла дверь, когда кот туда вышел. Поев, он посмотрел на меня сквозь стекло. А увидев, что я не реагирую, спрыгнул с балкона.

За ужином я смотрела то на Карлоса, то на тетушку. Выяснилось, что тетя Пака побывала на конференции, посвященной аутодафе 1861 года в Барселоне, когда сожгли триста книг спиритистов, только что привезенных из Франции. Публика тогда осыпала оскорблениями священников и выхватывала книги из огня.

– К счастью, сейчас люди гораздо лучше понимают, что спиритизм говорит и о Боге тоже. – Тетя выглядела довольной. – Теперь уже никакие невежды не станут запрещать книги.

Она выразила мне соболезнования и обещала, что попытается установить контакт с мамой, чтобы удостовериться, что та благополучно прибыла в мир иной. Карлос молчал, лишь смотрел на меня с противоположного конца стола. Дон Фермин время от времени заговорщицки улыбался, остальные сеньоры громко спорили о предстоящих выборах.

– Не дай бог победить левым, потому что тогда такое начнется! – восклицал дон Херманико.

– Подозреваю, что начнется в любом случае, – отвечал дон Габриэль. – Все теперь сплошные радикалы.

Карлос продолжал молчать, но взгляд его был красноречивее слов. Прощаясь, он сказал, что будет ждать меня, а я тогда ничего не ответила. Так что разговор наш остался незавершенным, и для Карлоса будто и не было всех этих месяцев, но для меня они были, вместив слишком много горя и тайн. Я не чувствовала себя готовой к разговору, хотя и увидела, что Карлос заметил жемчужный перстень, сменивший кольцо с гранатом.

Когда Ангустиас стала убирать со стола, я вызвалась помочь. Долгие недели ухода за умирающей матерью изменили меня. Ангустиас удивленно глянула, но ничего не сказала. Карлос нагнал меня в коридоре, взял за локоть. Встретив его взгляд, я почувствовала, что не могу дышать. Мне было больно смотреть ему в глаза. Хотелось навсегда сбежать от своих чувств.

– Тина… – прошептал он.

– Нет, – с трудом произнесла я.

Он сразу выпустил мою руку. По его глазам я поняла, в какую именно секунду разбилось его сердце. Услышала звук, с которым оно разбилось, словно соль рассыпалась, но не могла выдавить из себя больше ни слова. Ангустиас нетерпеливо выглянула из кухни и увидела нас. Я держала перед собой стопку грязных тарелок, точно щит. Карлос развернулся. Мне так хотелось удержать его, но я не шевельнулась.

В ту ночь я спала беспокойно и сквозь полудрему услышала какой-то звук. Толком не проснувшись, я встала и подошла к балкону. Кот осторожно скребся в дверь. Я впустила его. Прежде чем войти, Один оглянулся и внимательно посмотрел на Дом с семью трубами. Я ожидала увидеть там летучую мышь, но нет, ничего. До утра Один спал, свернувшись у меня в ногах. Я назвала его в честь бога мудрости древних викингов, забыв, что он также бог войны и смерти.

Когда Мануэль Асанья стал президентом республики, моя мечта работать в Национальной библиотеке уже исполнилась. Меня определили в зал Луиса Усоса[85], где хранились запрещенные книги XIX века, собранные интеллектуалом-романтиком, верившим в свободу. Книги из коллекции Усоса не были объединены в каталоге с фондами Национальной библиотеки и имели собственные шифры, собственные стеллажи и собственную отличительную бирку – возможно, ради спасения этих книг в случае опасности, поскольку многие могли быть расценены как вероотступнические.

В библиотеке я была счастлива, о чем и написала Веве, отвечая на ее не столь восторженное письмо. Вева жила в Севилье недалеко от Новой площади в доме своих бабушки и дедушки с материнской стороны, давно переехавших в Кордову. Семья предоставила Веве огромный особняк и слуг, но комнаты казались ей призрачными, залы сырыми, прекрасный внутренний двор – гнетущим. Она рассказала, что когда-то ее дед познакомился с Роке Пидалем на соревнованиях по стрельбе по голубям и она нашла их переписку. Кажется, на тех соревнованиях присутствовал сам король. Потом дедушка Вевы скоропостижно скончался, как бывает с жизнелюбивыми стариками, когда их лишают привычной обстановки.

Веву удивляло, что в Севилье часто льют дожди, а зимой стоят туманы. Судя по тому, сколько она читала, друзей у нее было не очень много. Казалось, она довольна работой в Архиве Индий[86], хотя с трудом ладит с коллегами. На каждой странице она повторяла, что намерена попросить перевод в Мадрид, как только представится случай. Она собиралась приехать в августе на праздник Девы Паломы и надеялась, что тетя сдаст ей на это время комнату в пансионе. Я ответила, что мы пойдем на гуляния вместе с Эстрельитой, а с первой зарплаты я куплю себе самое красное платье, какое только найдется. О Карлосе я ничего не написала, он меня избегал, я от этого страдала, но говорить о своих чувствах ни с кем не хотела.

Едва я возвратилась с почты, отправив письмо, как раздался телефонный звонок. Это была