Отчий край - Константин Федорович Седых Страница 47

Часа через два случилось то, чего боялся Максим. В зеленой лощине, за крутыми холмами, наткнулись они на большую отару белых овец. Отару пасла молодая бурятка в синем далембовом халате с расшитой желтой и красной материей грудью. На ней ловко сидела маленькая монгольская шапочка из белого фетра, по краям отороченная черным. Девушка сидела на северном склоне увала под низеньким кустиком дикого персика. Рядом с ней лежала, высунув розовый язык, большая собака. Неподалеку паслась спутанная лошадь в обитом серебром седле. У лошади была косматая грива и длинный, по траве метущий хвост, весь в репьях и колючках.

Почуя казаков, собака вскочила, залилась злым и хриплым лаем. Следом за ней поднялась и девушка. Увидев ехавших прямо на нее людей, она не испугалась. Она прикрикнула на собаку. Та замолчала, легла на траву и, извиваясь, поползла к ее ногам. Положив руку на голову собаки и глядя на казаков ясными и доверчивыми глазами, девушка по-русски сказала:

– Здравствуйте!

– Здравствуй-здравствуй, красавица! – отвечал, посмеиваясь, Максим, а Ларион и Артамошка приосанились в седлах, начали покручивать едва пробивающиеся усики.

– Попить у тебя, раскрасавица, ничего не найдется?

– Мало-мало было, сама все выпила, – виновато улыбнулась девушка, обнажив кипенно-белые, влажно блестящие зубы. – Шибко пить хочешь, тогда надо наша юрта ехать. Кислым молоком угощать будем, араки дадим.

– А далеко твоя юрта?

– Сопсем близко. Один берста, больше не будет. Там ключ есть, вода ледяной сопсем, много пить нельзя – зубы ныть будут.

Максим тяжело вздохнул:

– Неплохо в такую жарынь кислым молочком побаловаться. С радостью поехали бы к тебе, красотка, да служба не ждет… Ты вот что, ягода-малина. Бросай овец ко всем чертям и скачи к своей юрте. Сама прячься и всем родичам накажи, чтобы убегали и прятались. Скажи, что Унгерн идет, всех хватает и с собой уводит.

– Нельзя овец сопсем бросить. Степь глухой, болков много. Беда будет.

– Эх ты, глупая! Не знаешь, кто такой Унгерн, раз тебе овец жалко.

Максим вдруг рассердился, сделал страшное лицо и рявкнул:

– Садись на коня и лети как пуля. Чтобы я тебя больше не видел тут!

Девушка поняла, что он не шутит. Она метнулась к лошади, быстро распутала ее и вскочила в седло.

– Ваш Унгерн, наш Тапхай сопсем как два болка. Все убегать будем! – прокричала она на прощанье, припала к шее лошади, гикнула и понеслась на восток. Серыми облачками вылетала из-под копыт лошади пыль. Через минуту девушки уже не было видно. Только на гребне дальнего увала расплывалось и редело пылевое облачко.

– Вот это ездит так ездит! – выразил свое восхищение Артамошка. – Любого казака за пояс заткнет.

– Проворная оказалась и грамотная, – усмехнулся Максим. – Сразу поняла, что с ней не шутят. Слыхала, видать, про Унгерна и своего Тапхая. – Он снял с головы фуражку, вытер ладонью потный лоб и добавил: – Дай бог, чтобы никто не видел, как мы отпустили ее. Иначе будет гроб с музыкой.

– Не должны бы увидать, – успокоил его Ларион, – увалы скрывают… Ты мне вот что, Максим, скажи. Дело мы сделали доброе, а кто его нам зачтет?

– Совесть наша зачтет! Понимаешь, совесть! – ответил Максим и, свирепея, гаркнул: – Ну, поехали!..

Вечером на биваке они узнали, что не все были такими сердобольными, как они. Казаки Первого полка задержали в степи и доставили в штаб одну бурятскую семью и двух китайцев на паре лошадей. Семья бурят состояла из старика со старухой, невестки и ее троих детей, старшему из которых было не больше семи лет.

Старика и обеих женщин допрашивал Унгерн с Сипайло. Стоявший на часах у командирской палатки Агейка Бочкарев слышал, как происходил допрос.

– Порасспроси их, Тимоша, что они за люди, – приказал Сипайло лежавший на кровати-раскладушке барон.

Маленький, огненно-рыжий Сипайло уставил на задержанных холодные, немигающие глаза, покрутил пальцами свою жиденькую клинышком бородку и вкрадчиво ласковым голосом спросил старика:

– Ну, миленький, ну, голубчик, скажи, кто ты такой? Что в степи делал? За нами подглядывал?

– Зачем подглядывал? – спокойно возразил морщинистый седоголовый старик с широким скуластым лицом. – Я свой юрта сидел, кожаный рукавичка к зиме шил. Я сопсем и не знал, что в степь Унгерн едет, Тапхай идет.

– Хорошо, миленький, хорошо! – оборвал бурята Сипайло и обратился к Унгерну: – Слышали, ваше превосходительство? Он знает, кто мы такие. Отпусти такого, и завтра же на сто верст вокруг будут знать, что в степи появился Унгерн. Что прикажете?

– Ликвидировать! Его и молодую бабу тоже. Больно смышленая у нее морда.

– А ее щенят и старуху?

– На расплод оставь. Вырастут – моими солдатами станут.

Ласковая скороговорка Сипайло и спокойно брошенные, отрывистые слова Унгерна не дошли до сознания плохо понимавших их бурят. Да и поведение этих людей не соответствовало страшному смыслу их слов.

– Уведи их! – приказал Сипайло Агейке Бочкареву. – Скажи там Кровинскому, чтобы старика и молодуху спровадили потихоньку в рай. Остальных не надо… Пусть приведут китайцев.

Оба китайца оказались людьми среднего возраста и среднего роста. Один был худощавый и длиннолицый с двумя золотыми зубами во рту. У него была длинная коса до пояса и черная шелковая курма, застегнутая на круглые позолоченные пуговицы. В нагрудном кармане курмы лежала у него записная книжка в голубой обложке. Другой китаец, приземистый и коренастый, с начисто выбритой головой, с круглым и полным лицом, был одет похуже и попроще. На нем была рваная далембовая курма, бурая от старости соломенная шляпа, перевязанные в щиколотках штаны и матерчатые туфли с войлочными подошвами.

– Странная пара, – оглядев их, сказал Унгерн. – Поразговаривай с ними, Сипайлыч, а я послушаю.

– Ну, милые мои фазанчики, как же вы залетели в эти края? Кто мне расскажет? Ты, что ли, позолоченный? Чего же воды в рот набрали? Тунда-бутунда, не понимаете, значит? А если пяточками на угольки? Тогда как?

Китайцы, ничего не понявшие из его ласковой и шепелявой скороговорки, молчали и только поочередно кланялись ему, разведя в недоумении руками.

Тогда он подошел к ним вплотную, ткнул одного китайца в грудь и на ломаном языке спросил:

– Твоя кто такой? Что твоя за люди?

– Моя купеза, господина капитана. Моя Манчьжулии живи, мало-мало толгуй. Спичека, сигалетка, китайский чай, далемба на лубашка…

– Значит, ты купеза, миленький? Хорошо, хорошо. А как же твоя сюда попала?

– Моя мало-мало толговала с булятами.

– Врешь, китайская твоя морда! – вдруг рявкнул Сипайло и с силой дернул китайца за косу. Китаец от неожиданности упал, и лицо его исказилось от боли. Снова поставленный на ноги, он, торопясь и захлебываясь, принялся объяснять:

– Моя плавда говоли. Моя влешь нету, моя