Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль Страница 4

– Я дал тебе все, все, а ты меня предал. И чем это кончилось? Ты побежден и стал настоящим чудовищем. Посмотри на себя в зеркало!

– Я – твое зеркало, – сказал я и снял с лица бинты.

Это зрелище оскорбило его до глубины души. Он прикусил губу, не в силах оторвать глаз от ошметков моего лица с темными сгустками запекшейся на них крови. Он так глубоко вздохнул, что казалось, вот-вот его грудь разорвется, и повелел:

– Прикройся перед маршалом Франции! В моем присутствии никому не позволено так поступать!

Крик прозвучал до того пронзительно, что один из офицеров его свиты заглянул в палатку, и Джимми пришлось успокоить его движением руки. Я снова забинтовал лицо со словами:

– Вчера, когда мы потерпели поражение, вся моя жизнь обрела смысл. По сути дела, мне следовало бы тебя поблагодарить за возможность нелицеприятно взглянуть на себя.

Бервик немного успокоился. Джимми был очень умен, и, когда он говорил с тобой ласковым голосом, сердечно и по-человечески тепло, ты невольно начинал испытывать к нему нежные чувства.

– Расскажи мне об этом, Марти, – сказал он, положив мне руку на плечо. – Ты сильно изменился: я узнаю тебя и одновременно не узнаю. Что ты увидел в дуле пушки, которая целилась тебе в лицо? Что могло случиться в ту крошечную долю секунды, пока картечь летела к тебе?

Я хотел удовлетворить его любопытство и открыл было рот, ища подходящие слова. Он ждал их и смотрел на меня с благодарностью, подойдя почти вплотную. Но в последний момент я передумал.

– Тебе никогда этого не понять.

Он отпрянул, мои слова разочаровали и задели его.

– Ах так? – язвительно произнес Бервик. – А почему? Может быть, ты умнее меня? Умнее и проницательнее?

– Нет.

– Тогда почему? Почему тебе дано постичь эту величайшую тайну, а мне нет?

– Потому, что я был в городе, а ты – за его пределами, – ответил я.

Моего ответа оказалось достаточно. Что привлекало Джимми во мне? То, что я был ему неподвластен. Великие люди всегда мечтают о недостижимом.

Караульный снова прервал наш разговор.

– Sire, – позвал он Джимми, высунув голову из-за полотняной двери палатки, – сюда явился испанский бригадный генерал. Он утверждает, что проводил к вам четверых парламентеров, а назад возвратились только трое.

Джимми осторожно погладил тремя пальцами бинты на моем лице.

– Сейчас тебя защищают условия переговоров, но завтра я до тебя доберусь, – пригрозил он. – Или послезавтра, или чуть позже. Я отпускаю тебя в город. Как говорим мы, англичане, рыбку в бочке поймать не составит труда. Рано или поздно ты окажешься у меня в руках. И ты сам это знаешь, правда?

Вместо ответа я только пожал плечами.

– Ты никак не хочешь понять, – заключил я. – Не важно, что со мной случится, – я никогда не буду твоим.

Мне всегда казалось, что Вильяроэль отправил меня с делегацией парламентеров, чтобы кто-нибудь сказал Джимми эти слова.

* * *

12 сентября весь город затаил дыхание в ожидании неизбежного. Зная, как ведут себя войска Филиппа, мы думали, что противник просто-напросто не сдержит данное слово и сметет остатки города с лица земли. Однако государственные деятели мыслят более сложными категориями, и Джимми все хорошо продумал.

Я тем временем нашел себе укрытие в мастерской Перета, который раньше служил в доме моего отца. Если вы читали какую-то часть моих мемуаров, то уже знаете, что на этого довольно противного и бессовестного старикашку можно было положиться. Его сгорбленная фигура напоминала серп, а пил он больше, чем потомок викинга и казачки. Вместе со своими собутыльниками, которых он называл компаньонами, Перет обустроил крошечную мастерскую в районе Рибера, где они весело проводили время и, предположительно, даже иногда работали. Это было маленькое одноэтажное здание, полуразрушенное бомбардировками, но разве стоило надеяться на лучшее убежище? Даже снаружи была видна огромная дыра в крыше, и никому из мародеров не пришло бы в голову искать наживы в таком месте. Если бы в доме проживали четыре барселонские красавицы, по всей вероятности, солдаты кружились бы возле него, точно шмели, но здание охраняли дружки Перета – шайка старых пьянчужек, пропахших чесноком. Под потолком был устроен настил, какой делают обычно на сеновалах, и я постелил там мешок вместо кровати. Как бы то ни было, больших надежд на это укрытие я не возлагал: когда Джимми захочет, он меня обязательно найдет. Рано или поздно.

После полудня тринадцатого числа бурбонские войска вошли в город одновременно с трех сторон через открытые ворота. Возле городской верфи и на площади Палау, согласно нашему уговору, выросли горы всяческого оружия. Однако Джимми не появился. Он отложил свой приход до восемнадцатого числа! Почему ему так долго не хотелось пожать лавры победителя? Я бы сказал, что душа у него не лежала к такой победе, потому что «победить» для Джимми означало внушить любовь. А мог ли он рассчитывать на бурю восторга в покоренной Барселоне? Чтобы защитить этот город, даже друг бросил его. Как это ни странно, в глубине души он ревновал к Барселоне.

Наконец, восемнадцатого числа в пять часов вечера Джимми посетил город, но можно сказать, что сделал он это украдкой, почти инкогнито. Его экипаж миновал ворота Сант-Антони, над которыми оккупанты повесили обрамленный синим бархатом портрет ненавистного горожанам Филиппа Пятого. Все окна кареты были занавешены, кроме одного. Прямо в воротах экипаж остановился перед группой закованных в кандалы военачальников, отстаивавших права австрийской династии. Их заставили встать на колени и склонить голову, но Джимми даже не вышел из кареты, а отдал приказ ехать дальше, в городской собор. Там прошел благодарственный молебен, на котором присутствовала только жалкая горстка барселонцев, верных делу Филиппа, и на этом все кончилось. Бервик покинул город и никогда больше не возвращался, хотя и продолжал править Барселоной еще некоторое время, пока его не сменил губернатор, присланный из Мадрида. Джимми устроил себе резиденцию за пределами городских стен и за короткое время своего правления использовал все изощренные, хитроумные и порочные приемы властвования, освоенные им в Версале.

Ибо когда все – и друзья, и недруги – ожидали услышать приказ крушить и убивать, Джимми поступил как раз наоборот: он велел своим солдатам обращаться с барселонцами чрезвычайно уважительно. Это было неслыханно. Офицерам поручили следить за порядком, и, когда одна торговка пожаловалась, что французский солдат украл у нее яблоко, вора вздернули на виселицу. За яблоко! Таков был