Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 39

Никто нас больше так не называет, по крайней мере на людях. А в то время никто не обращал на это внимания. Предрассудки в маленьких городках коренятся глубоко и не предполагают извинений.

– Скажут, что ты везучая девчонка.

– Ну, тогда точно приду. – Теперь она улыбалась по-настоящему, сморщив веснушчатый нос.

– Давай я за тобой заеду? В субботу, около четырех?

– Да, хорошо. Только тебе придется еще везти меня обратно, поэтому обойдись без этой жидкой храбрости, которую в себя вливаешь.

– Договорились. Виски не будет. Да мне и не понадобится, раз ты будешь рядом.

Она рассмеялась, подхватила сумочку и выпорхнула через одну из подъемных дверей. Роджер, механик, хлопнул меня по спине.

– Повезло тебе, Джо. Женщина постарше. Она тебя объездит.

* * *

Мы поженились в новогодний вечер в баптистской церкви.

Моя бедная мама была так счастлива видеть меня живым, что смирилась с тем, что Кора баптистка. Я никогда не был особенно религиозным и в Бога верил скорее по традиции, поэтому мне было все равно, где венчаться. Но для Коры это было важно. Церковь украсили сосновыми ветками, которые нарезали папа с Беном, и диким остролистом, который Кора и ее сестры набрали по канавам. Платье Кора купила в секонд-хенде, а ее мать помогла подогнать его по фигуре.

В церковном подвале было прохладно и сильно пахло пылью, кофе и храмовым печеньем – этими маленькими домашними сладостями, обмазанными засахаренной кокосовой крошкой и приторной карамелью. Никто из родных Коры не пил, поскольку им не позволяла вера, поэтому мы с папой и Беном пару раз выходили, чтобы поднять тост – папа по такому случаю купил приличный виски.

– Ну что ж, Джо, рад за тебя. – Папа поднял стаканчик в свете фонаря, выхватывавшего из темноты стоические ряды могильных камней.

– Да, старина, тебе повезло. Такая симпатичная, и готова тебя терпеть. – Бен хлопнул меня по спине.

– Спасибо. Кора – хорошая. До сих пор не могу поверить, что она вышла за меня. – Я перенес вес на левую ногу, чтобы дать немного отдохнуть правой. В холодную погоду все переломы до сих пор ныли.

– Никто из нас не может. – Мэй закрыла за собой дверь и плотно запахнулась в шаль, но только после того, как наклонилась и схватила бутылку. Она сделала большой глоток темного напитка. – Теплый, – поперхнулась она.

– Мэй, оставайся такой всегда. – Папа притянул ее к себе и обнял. В церкви кто-то заиграл на рояле.

– Наверное, мне пора идти танцевать с женой. – Я взял бутылку и, приложившись напоследок, отдал папе.

В подвале было тепло, там стоял гул разговоров, слышался тихий смех. И там танцевали. Оглядываясь на свою жизнь, я думаю, что это был счастливейший момент моей жизни – тот декабрьский вечер в церковном подвале.

– Идем, потанцуй со мной.

Кора взяла меня за руку и вытащила на середину зала. Я прижал ее к себе, а ее мать весьма не по-баптистски запустила на кассетном магнитофоне песню о любви.

В первый день нового года мы переехали в город, в однокомнатную квартиру на втором этаже. Кора устроилась официанткой в новый китайский ресторан и уволилась с бензоколонки. Она приносила китайскую еду домой на ужин, а я чинил свою машину и занимался любовью с женщиной, которую любил больше жизни. Душа у нас не было, только ванна на ножках, и я полюбил принимать ванны, особенно вместе с Корой. По субботам мы ходили обедать и играть в карты к моим родителям, а по воскресеньям, после похода в церковь, к ее родителям – обедать и разговаривать.

– Если играешь в карты в воскресенье – играешь с самим дьяволом, – объяснила Кора как-то раз, когда мне наскучили разговоры о давно умерших родственниках и церковные слухи и я предложил перекинуться. После этого я обычно проводил послеобеденное время в сарае с ее отцом и братом, где мы что-нибудь чинили или мастерили в молчании, как бывает между недавно породнившимися мужчинами, которые не горят особым желанием узнать друг друга поближе. Иногда по пятницам собиралась компания одноклассников, с которыми я еще поддерживал отношения. Пару раз я приходил домой шатаясь и с трудом поднимался по лестнице в квартиру. Наша первая настоящая ссора произошла, когда я так и не смог дойти до дома и Кора нашла меня лежащим внизу под лестницей в воскресенье утром, уходя на работу.

– Ну что ты злишься. Это только один раз, и к тому же я все время был здесь. – Я сидел на кухне за столом, на котором стояли кружка черного кофе и пузырек аспирина.

– Я волновалась. Ты что, не понимаешь? Я вообще не спала всю ночь.

– Я не виноват, если ты не можешь заснуть.

– Я не спала, потому что о тебе волновалась, засранец. – Она редко ругалась, и это застало меня врасплох. – Только о себе и думаешь.

– Кора, мы просто немного повеселились. Не всегда же так будет. Я обещаю.

Она схватила сумочку и ушла, хлопнув дверью. Я проглотил таблетку аспирина и, разя перегаром, завалился одетым в постель.

Я пил по пятницам чаще, чем следовало. Будь я поумнее, понял бы, что разрушаю лучшее, что есть у меня в жизни. Но могу со всей уверенностью заявить о себе, что не настолько умен. А может, я просто из тех, кто счастливы только в несчастье. Может, я нахожу удовлетворение в собственных страданиях. Это знание пригодилось бы мне гораздо больше, когда я был молод и глуп. Трагично, что мы понимаем такие вещи, только когда состаримся и уже не можем ими воспользоваться.

– Упустишь девушку, Джо, говорю тебе. Возьмись за ум. – Папа зашел ко мне в гараж. Он подождал у автомата с жевательной резинкой, пока расплачивалась дама на бьюике. Когда мы остались одни, он не стал тратить время на красивые слова. – Все знают, что ты пьешь.

– Эти все пусть своими делами занимаются. У меня все хорошо, папа. Иногда немного позволяю себе, когда боль мучает. – Я делал вид, что считаю деньги в кассе, опустив голову и шевеля руками.

– Немного? Может, ты забыл, что я знаю Джека из винного магазина. Он мне рассказывает про твои «иногда немного».

Я никогда еще не злился на отца. Бывало, что был чем-то недоволен, но никогда не злился. И мне не хотелось начинать, поэтому я обрадовался, когда кто-то подъехал заправиться. Я прошел мимо отца к колонке, не глядя ему в глаза. Он уже сказал то, что собирался, и не стал задерживаться. Господи,