Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина Страница 36

– облачко-воспоминание о цене за тот самый адресок. Глеб не вслушивался, куда сестра тащит, скорее радовался после тяжкого разговора с Грибовым свободному воздуху. Они с Олегом Львовичем давно не учиняли вылазок по своим «идейным» и техническим делам – тот реже стал заходить. Вот кому мог бы Глеб открыться и посоветоваться по поводу Власа и пропажи собаки, чтоб не носить в себе тот груз.

– Маня, а кабы белых медведей человек приручил, то мог бы всю Арктику исследовать. Ездовые медведи, представляешь?

Маня медведя видела раз в жизни, да и то бурого, в шапито Бредихина, где побывала как-то в свой выходной. О белых медведях и не слыхала. Полупустой трамвай тащил пассажиров в сторону Соколиной Горы. Вышли они в районе Благуши. В лавке дамских товаров на Фортунатовской их встретили две любезные девушки, наряженные в одинаковые пёстрые платья, и старуха, в полудрёме сидевшая на деревянном, без обшивки, стуле. Узнав, что товар не требуется, одна из девушек дёрнула за шнур с бахромою, и по мелодичному звонку в лавку из комнат вошла улыбчивая хозяйка.

Обратно ехали набитым людьми, тряским трамваем в молчании. Манечка заглядывала в глаза Глебке, пыталась прочитать его думки, но всякий раз натыкалась на недоумевающий распахнутый взгляд: будто белый медведь с ним заговорил на чистом русском, будто изумили человека, не объяснив, и с тем изумлением жить оставили. По дороге от трамвая взяли извозчика – опаздывали, но тоже молчали. Проехав дом «наследников» и остановившись у калитки Малого двора, оба одновременно заговорили. Глеб собирался поделиться известием с хозяином, ведь он тоже ейский. А Манечка категорически запрещала, убеждая прежде разузнать побольше подробностей, и корила себя, что не взяла у владелицы салона дамских товаров адрес свидетеля тайных родов. Вот кто мог бы пролить свет на всю историю.

Глеб так и не уследил вечером приход молодой хозяйки. Едва он отвлёкся на отопление, которое в отсутствие истопника легло на его плечи, едва пробежался по приёмной, зале, проверяя в них тепло, как уже в дверях парадного входа незамеченной объявилась Агния Максимовна. Она разделась в гардеробе передней, оставив в углу мокрый зонт и положив забрызганный плащ на лавку. Тут только услышала из зала мурлыкающее «серденько моё», но в зал не прошла, а постучалась к отцу. Прибежавший Глеб раскрыл зонтик, повесил гнутой ручкой вниз на крючок. Стряхнул мокрый плащ и тоже развесил рядом. Макрина Фелицатовна уселась за стол на привычное место, выпила домашнего гренадину, какого всегда требовала – пополам смородины чёрной и красной, – в готовности взялась за приборы. Манечка встала рядом, ожидая приказаний и ошаривая блюда беглым взглядом. Тася устроилась в кресле у камина, но камин молчал до холодов. И Тася молчала.

Первой заговорила Макрина Фелицатовна, больше всего в жизни ненавидевшая молчание. Она неожиданно для самой себя произнесла читанную прежде в газете фразу:

– Вопрос о фотографировании мыслей вызвал на Парижском конгрессе экспериментальной психологии оживленные дебаты. Какой кошмар, я совершенно не согласна со своим прошлым мнением…

– Мысли фотографируют? – откликнулась Тася, больше изумившись не новости, а примирительному тону домоуправительницы.

– Защитники возможности фотографирования мысли не только уверяют, что доступно снимать на пластинку мысли и видения, которые бродят в голове человека, но даже дают доказательства таких фотографий.

– Быть не может! Мысль – это ведь бессознательное. Не всегда себе говоришь: «Вот я сейчас подумаю», – вовлеклась Тася.

– А вот и может! Одному испытуемому дали палку, на какую он смотрел десять минут, а потом сделали снимок.

– И что же?

– На фотографической пластине чётко отобразилась палка!

– Это газетная утка.

– Не утка, а палка. А профессор из Львова господин Охорович нарочно долго смотрел на луну. На другой день вместо самовара, которым он любовался с четверть часа, на фотографической пластинке проявилась…

– Луна в самоваре?

– Вот напрасно, напрасно иронизируете… Мысли одной девочки-медиума зафиксировали на фотопластине Иоанна Крестителя с картины Рубенса. Повторился поворот головы. Оказалось, девочка прежде видела картину в Лувре и долго ею любовалась.

Маня слушала разговор, понимала все слова – «палка», «луна», «самовар», «утка», «девочка», «картина», – но не могла взять в толк, о чём речь. И серчала на «серденько» – что так долго не идёт? И на этих болтушек – затянули вечерничать! – а её саму ноги не держат. Но присесть или убирать посуду не велено. Макрина Фелицатовна требует неукоснительного исполнения заведённого обычая.

Двое за столом тем вечером так и не дождались отца и дочь Грибовых. Когда через три четверти часа терпению Макрины Фелицатовны пришёл конец, она решительно постучалась в кабинет. Но вернувшись и бормоча всегдашние «кошмар, ужас!», предложила Тасе перебраться из кресла за стол и поужинать вдвоём. Они допивали чай с пирогами и брусничным вареньем, а горничная убирала перемену блюд, когда в зал вошла сестра милосердия с крестом на косынке и в белом форменном переднике поверх форменного же платья цвета жжёной умбры, мягко улыбнулась, поцеловала тётку в макушку: «Милые мои, я сегодня кушать не стану. А папке чай в кабинет». И поднялась наверх под недоумёнными взглядами.

Манечка собрала на поднос три вида розеток с мёдом: липовым, гречишным и разнотравным. Поставила в подстаканник стакан с плавающим в нём полумесяцем лимона. Вместила плетёную сухарницу с куском облепихового пирога и блюдце тонко нарезанной буженины. Глеб помог ей отворить кабинетную дверь. В зале за столом к тому моменту никого не осталось. Празднования не вышло.

Наверху Тася Голофтеева кружила по коридору, прислушиваясь, пытаясь угадать, где же сейчас её подруга: в будуаре, кабинете или спальне. Птахи за закрытыми занавесями умолкли, звуки доносились лишь снизу: то Манечкин быстрый говорок, то голос Макрины Фелицатовны, отдающий распоряжения ко сну. И Тася сперва робко поцарапала пальцами по дверному косяку спальни, потом сама себе сказала: что же корябаться как мышь, хоть и приживалка, а человек.

Приживалкой назвал Влас, который увлёк её с крыльца на качели в саду. Тот их разговор сперва шёл неловко, но терпко, даже перерос в поцелуи, а после истопник заторопился, отодвинулся, вроде как охладел. Сговорились встретиться в городе, где и когда – Влас пришлёт записку. До крыльца он её не проводил, то ли из-за приближения фонаря сторожа с улицы, то ли кого другого заприметил. Когда Тася взобралась по ступеням к привратницкой, увидала, как её ухажёр свернул за дом к каретному сараю или к малому крыльцу. Узнать бы, куда, но не с её скоростью перемещаться вдоль окон, да не побудить бы никого из «нижних» спящих. Всю ночь снились его руки, до боли пережимающие талию, грудь, щупающие ключицы, шею под волосами. Влас виделся поддержкой