Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 34

А однажды предложил мне стать священником. Мол, если я хочу продолжать учебу, что явно следовало бы сделать, иного пути нет. Сам он примкнул к ораторианцам: в Валличелле, новообразованной общине Филиппа Нери, мальчиков, особенно бедных, привечали. Он мог бы помочь мне вступить в орден. Я обещал подумать.

На следующий год, под Рождество, синьор Теофили снова позвал меня в гостиную, сообщив, что пришло время платить по счетам. «Конечно, синьор, сколько я вам должен?» – выпалил я, уже успев кое-что отложить: разумеется, не в лавке, поскольку все мои заработки отец оставлял себе, а в школе, где однокашники приплачивали мне за домашние задания. «Скажем, страниц двадцать, – усмехнулся Теофили. – Во время карнавала я хочу дать небольшое представление. Театр устроим прямо здесь. Будет дочкам и развлечение, и назидание. Они у меня очень набожны и после Пасхи отправятся в монастырь. В Библии полно вдохновляющих сюжетов об отважных женщинах, а тебе, я слышал, неплохо удаются стихи. Вот и придумай что-нибудь».

Я трое суток не спал, дрожа от ужаса: в голову ничего не шло. Зато потом слова сами, помимо моей воли, полились из-под пера. За ночь я написал две библейские сценки, и во время карнавала Теофили в самом деле поставил их у себя в гостиной. Дочери это оценили – как, впрочем, и жены его друзей. Меня не пригласили. Хотя, наверное, далеко не каждому случается в тринадцать лет дебютировать в театре. Вот так я и решил стать писателем».

Свечи давно погасли, и во мраке церкви тускло поблескивала теперь молочно-белым только безымянная мраморная плита на дедовой могиле. Нас пробирал озноб. Мне даже пришлось стиснуть челюсти, чтобы зубы не стучали слишком уж громко. Вечерело, наступило время ужина, и в церкви Святого Духа осталась лишь пара бродяг, собравшихся там заночевать, чтобы укрыться от холода. Но мне уходить не хотелось. Ни за что на свете я не стала бы сейчас прерывать отца, поскольку слышала его историю в первый раз. Мне и в голову не приходило, что он тоже мог быть ребенком, сыном… «Но почему же тогда вы стали художником?» – спросила я.

«Каждый год по окончании занятий, – объяснил он, – лучшие ученики зачислялись в колледжи, где и продолжали обучение, пока не получали свой лавровый венок». Мне этот путь не годился. К тому же я не желал становиться священником, а наставнику сказал, что куда лучше послужу Господу, сочиняя гимны и духовные пьесы, чем выбрив на темени тонзуру. Если у меня и было к чему призвание, то явно не к этому. Я копил знания без особой цели. Скорее это был символ моей принадлежности к роду человеческому, ведь люди по природе своей склонны к знанию – сокровищу, которое невозможно растратить.

Зато рисованием можно заработать себе на жизнь. Таддео, приятель сына Теофили, вечно хвастался, что его дядя – знаменитый художник. Но, поскольку он был туп как пробка, никто ему не верил. К тому же имя этого самого дяди, Федерико Дзуккари, мне поначалу ни о чем не говорило. В нашем доме царило благочестивое невежество: все искусство сводилось к крохотному образку Богоматери с младенцем, сосущим грудь, перед которым отец в память о покойной жене, моей матери, зажигал свечу. Однако после, переговорив с наставником, я узнал, что дядя Таддео в самом деле знаменит. Точнее сказать, в Риме того времени не было художника известнее.

Чтобы вернуть уважение однокашников, Таддео принес в класс несколько листов с дядиными рисунками. Он стащил их в мастерской, где, по его словам, таких пылились тысячи. Рисунки, которыми синьор Дзуккари, вероятно, проиллюстрировал какую-нибудь безнравственную басню, изображали языческих богинь, но для нас, подростков, это были просто голые женщины. Кое-кто из моих соучеников уже имел опыт общения с проститутками Ортаччо[47], пускай те и не могли похвастать столь идеальными грудями и ягодицами в форме лютни. А вот я к тому времени голых женщин еще и в глаза не видывал. Мать давно умерла, а богобоязненная сестра Марта, несмотря на все мои молитвы, ни разу не дала взглянуть даже на треугольник волос между ног. Другим Таддео продавал этих голых женщин за деньги, чтобы было на что сыграть в кости или сходить в бордель. Мне же – за переводы с латыни и задания по истории и философии. Так я, сын Матрасника, обзавелся чудесными рисунками Федерико Дзуккари, художника пап и королей.

Я разглядывал их денно и нощно, поражаясь тому, какую красоту можно создать при помощи угля или даже обычного карандаша. Наконец извечный демон подражательства навел меня на мысль скопировать эти рисунки. Повторяя раз за разом одно и то же, я заскучал – и решил попробовать вариации: чуть склонить голову, изменить положение фигуры, отставить ногу. Мне показалось, что получилось неплохо, и я попросил Таддео снести мои рисунки дяде, чтобы спросить его мнения.

Таддео, ухмыльнувшись, заявил, что дядя – человек вспыльчивый и злобный. Десятки пачкунов что ни день таскали ему свои каракули, однако дядя не удостаивал их даже взглядом. К тому же он ненавидел молодежь, потому что сам был уже стар: короче говоря, мне не стоило тешить себя мыслью, что он на них посмотрит. Или хотя бы вернет бумагу, чтобы я мог рисовать на обороте. Дядя был крайне скуп, он не выбрасывал даже куриных косточек, а рисунками начинающих художников разжигал огонь в камине.

И все же некоторое время спустя Таддео вернул мне мои творения. Я их едва узнал, так густо они были покрыты пометками, отрисовками и комментариями. Федерико Дзуккари, первый глава Академии Святого Луки, соизволил не только взглянуть на них, но и собственноручно исправить. Он указал, где я ошибся и что следует улучшить. Я нарисовал еще, отправил ему, он их мне исправил. Так и пошло. Пока в один прекрасный день Таддео не сказал, что дядя велел ему привести меня с собой. Дзуккари нужен был копиист. Жалованье он предлагал самое низкое на рынке, но это мы бы наверняка как-нибудь да утрясли.

Неожиданный успех привел меня в отчаяние. Я был несовершеннолетним. Конечно, отец договорился с синьором Теофили, что по утрам я могу посещать занятия, но после обеда мне по-прежнему приходилось трудиться в мастерской и бегать по клиентам. Чтобы служить у синьора Дзуккари, я должен буду бросить ремесло матрасника. Кроме того, как и все неграмотные люди, отец питал определенное уважение к просвещению. Книги внушали ему трепет. Может, именно поэтому он и сдался, позволив мне получить образование. А вот живопись и художников отец презирал, считая их такими же ремесленниками, как и он сам, людьми низкого происхождения и сомнительного прошлого. Раз обогатившись милостью какого-нибудь кардинала, эти типы раздувались от спеси хуже