Будь что будет - Жан-Мишель Генассия Страница 34

увлечение, а страсть. Она встает ни свет ни заря, едет через весь Париж на метро, потом на автобусе, в восемь часов оказывается рядом с мэрией Сент-Уэна, где трудится до самого вечера в промерзлой мастерской с допотопной дровяной печкой, безропотно соглашаясь на самую неблагодарную работу – удалять из щелей штукатурку и аккуратно снимать мастику, очищать удушливым нашатырным спиртом места, пораженные плесенью или грибком, шпаклевать кистью или большим пальцем, патинировать свинцовые вкладки, прочищать скальпелем вынутые из оправы пластины и выполнять другую работу, столь же кропотливую, сколь и необходимую. Она справлялась со всем, не жалуясь и не жалея сил, и мэтр Варнье, строгий и придирчивый, попросил ее рассортировать стекло по оттенкам, поскольку заметил, что у нее острый глаз, – никто не разберется лучше в этом кавардаке и не составит визуальный каталог. Мари перебрала десятки коробок, содержащих не менее двух тысяч образцов стекла разных цветов и размеров, и обнаружила, что многие из них одного оттенка; ей пришлось разрезать их на одинаковые палочки, потому что цвет меняется в зависимости от площади и толщины стекла, часами сравнивать бесконечно малые различия в оттенках, раскладывать кусочки один за другим по цветовой гамме, и в конце концов она создала каталог из ста пятидесяти двух тонов, который отныне будет служить эталоном для мастерской.

Это увлечение стремительно изменило Мари: хрупкая девушка превратилась в деловую сотрудницу, которая, переступив порог мастерской, облачается в рабочий халат и защитный передник, она забыла про косметику, которой и раньше не злоупотребляла, и собирала волосы в обычный хвост. Когда Жанна заметила, что волосы дочери стали тусклыми и жесткими, и посоветовала добавлять в шампунь желток и ложку оливкового масла, та взглянула на мать с недоумением и постриглась под мальчика, что было куда практичней. Но главная перемена, даже революция, произошла в воскресенье, когда Мари появилась дома в черных брюках. Отец поправил очки и подошел к дочери, Ты что на себя напялила? Немедленно переоденься.

– Мне и так хорошо, в мастерской и дома я один и тот же человек, зачем мне переодеваться? Я хорошо себя чувствую и в платье, и в брюках, я остаюсь женщиной на работе и дома, мне удобно в брюках, и я не сниму их, пока не захочу надеть платье.

Жанна и Тома уставились на Мориса, ожидая взрыва, который неминуемо следует за лобовой атакой, но он молча скривился, разглядывая дочь, А ты, Даниэль, почему молчишь? Это и тебя касается. Что думаешь?

– Не знаю, посмотрим.

Даниэль не страдал из-за Мари, пусть режет свое стекло до мозолей, носит рабочий халат или курит махорку – это ее дело и только ее, и все считали, что ей повезло иметь такого покладистого суженого, а Даниэль обнаружил, что стал либералом. Страдал же он из-за Арлены, которая опережала его по всем статьям, отняла его первое место по самым важным предметам, поднимала руку, чтобы ответить на самые каверзные вопросы, вызывалась решить у доски любое заковыристое уравнение, получала поздравления от преподавателя, и тот приводил ее в пример. Даниэлю невыносимо было слышать, как Арлена называет все задачи парой пустяков и как все утверждают, что она далеко пойдет, он-то знал, что никуда она не пойдет, – научные исследования испокон веку были заповедным уделом мужчин, как охота или война, и нет причин, чтобы это переменилось, ведь такова исконная природа мужчины и женщины, а нарушение естественного порядка вещей и невозможно, и нежелательно. Будь она писательницей, их отношения могли бы принять иной оборот, но чего ждать от человека, который присвоил место, по всем законам принадлежащее тебе, Почему ты так стараешься, чтобы стать преподом по математике или физике?

– Я не хочу стать преподом, я хочу стать инженером.

– Женщин-инженеров не бывает, и знаешь почему? Потому что тебя никогда не будут слушаться рабочие на заводе или на стройке, они будут смеяться тебе в лицо, так что зря стараешься.

– Все меняется, это называется эволюцией, раньше первым был ты, теперь я. Ты второй, и знаешь почему? Потому что я лучше тебя.

Событие, произошедшее ровно в пятнадцать часов тридцать шесть минут на уроке французского, навсегда останется в памяти лицеистов, которым довелось его пережить, а те из них, кто обзаведется внуками, будут им с волнением его описывать. Учительница как раз говорила о крепких узах дружбы, связывавших Гюго и Флобера, о подписанной книге «Мадам Бовари» и о том, как Гюго восхищался в ссылке этим шедевром, когда зазвучала сирена. Сирена мэрии, предупреждающая о бомбардировке, не звучала уже почти год. Никто не понимал, что означает эта жуткая, зловещая тревога. Неужели смерть вернется за новым урожаем и будет косить неудачников? Кидаться ли в убежище? Ученики растерянно переглядывались, преподавательница осмотрела улицу из окна, отметила, что все спокойно, попросила старосту класса спуститься и выяснить все у сторожа, но тут дверь распахнулась, и в класс влетел главный инспектор, де Голль объявил по радио, что Германия капитулировала, война кончилась!

Его слова вызвали секундное оцепенение, своего рода неверие – это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – но инспектор чувством юмора не отличался. Один из учеников вскочил, вскинул кулаки вверх и заорал, Война кончилась! Кончилась! За ним повскакали остальные, ликуя от радости и облегчения – они праздновали собственную победу, прыгали козлятами и обнимались. Тома сжал Арлену в объятиях, все тискали друг друга, хлопали по плечам, только Даниэль сидел неподвижно, закрыв глаза. Затем он сделал глубокий вдох, встал и тихо запел, но в общей какофонии этого не заметили. Арлена и Тома отдышались и подхватили слова песни, за ними, один за другим, запели их товарищи. Шум стихал, и все громче звучала «Марсельеза». Все стоя пели государственный гимн, чуть медленнее обычного, будто слова, пропитавшиеся войной, были обращены к пропавшим без вести, к бесчисленному множеству тех, кто уже не вернется, и к тем, кого покалечила эта бессмысленная бойня; у многих выступили слезы на глазах, и они их не утирали.

Жизнь началась вновь. Почти как прежде. В июне стали обсуждать отдых в Динаре. Даниэль тянул с ответом, он не знал, когда будет свободен, его товарищи, которые готовились к вступительным экзаменам в Сен-Сир, разрешили ему отправиться с ними на двухнедельную тренировку в окрестностях Шамбери, а потом Пьер Делейн, друг, который поддерживал его в лицее во время войны, пригласил его в дом своего отца в Бургундии. Тома предложил Арлене поехать в Динар, Да, я с удовольствием, уже шесть лет прошло с тех пор, как мы там были все вместе.

Ирен