Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников Страница 33

– Я и не задаюсь целью изобрести мозаику заново, папа. Лишь следую некоторым ее принципам. Тем, какие сейчас, думается мне, подзабыли, и подзабыли совершенно напрасно. Я вырабатываю новый подход в живописи. Это требует большого труда. И просто подвигов прилежания.

– Боюсь, что заказчикам это не понравится! – припечатал полковник.

– Я уверен в обратном. Нужно лишь довести поиски до конца и отработать новую манеру письма. Вот увидишь, результат выйдет более чем достойный.

– А здесь? – Врубель-старший обратил внимание на акварельный этюд, до сих пор скрывавшийся в тени. В отличие от пестрой «Восточной сказки», этот был выполнен в оттенках серого. Он изображал округлое лицо на крепкой шее, с пронзительным взглядом непомерно больших глаз и буйной гривой вьющихся волос, похожей на грозовую тучу.

– Это мой Демон, – коротко ответил художник.

Дух беспокойный

В тот вечер в Киевской опере состоялся премьерный спектакль – давали «Демона» композитора Рубинштейна. До сих пор оперу по мотивам поэмы Лермонтова ставили только в столице, в Мариинском театре. Товарищи по Киевской рисовальной школе пригласили на премьеру Врубеля, и тот, будучи страстным поклонником музыки, с радостью принял приглашение.

Проклятый мир!

Презренный мир!

Несчастный, ненавистный мне мир!

Передо мной веков бесплодных

ряд унылый проходит.

Властвовать землей наскучило.

Без наслажденья я сею зло:

нигде ему не нахожу сопротивленья,

и все покорно моему желанью

иль повеленью.

Могучий баритон актера, исполняющего партию Демона, разнесся по залу. Стоило зазвучать его монологу, как хор духов небесных умолк, умолк в одно мгновение, без малейшего спора уступая голосу злого духа. В грозной песне Демона слышалась ненависть, выше ненависти – мощь, но выше мощи – бесконечное одиночество.

Проклятый мир!

Презренный мир!

Несчастный, ненавистный мне мир!

Чем он хорош?

Как люди, так же он ничтожен,

повсюду все одно и то ж,

он всюду слаб и ненадежен.

Демон стоял на вершине декорации, изображавшей остроконечную вершину утеса. За спиной Демона высоко поднимались перепончатые крылья. Густые темные локоны Демона ниспадали на плечи, от плеч вниз струились складки угольно-черной мантии. Утес имел форму правильного треугольника, и треугольным же смотрел силуэт широкоплечей фигуры Демона. Все это создавало впечатление, что Демон не просто стоит на утесе, но и сам он – продолжение утеса. Но продолжение живое и подвижное, в любой миг готовое сорваться в стремительный полет, в хищный бросок разъяренного дракона.

Я захочу – и разнесу

леса и рощи ураганом,

водой равнины наводню

и небо затяну туманом,

огнем подземным растоплю

я горы, скалы – и долины

бесхладной лавой затоплю!

Все, что пред собой я вижу, —

все проклинаю, ненавижу!

Все, что пред собой я вижу, —

все проклинаю, все ненавижу! [12]

Врубель смотрел на Демона, не отрывая глаз, вслушивался в слова монолога и напряженно думал.

– Однако, господа, каким трагичным они вывели дьявола, – сказал кто-то, когда представление завершилось, публика покинула зрительный зал, собралась в фойе и теперь неспешно расходилась. – Он как будто и не злодей вовсе!

– Злодей или нет, пусть судят в другой раз, – ответил Врубель. – А только Демон здесь – не дьявол.

– Михаил Александрович – большой оригинал, любит удивить, – вступил в беседу третий приятель. – Да и к поэме Лермонтова относится с известным пиететом, не так ли?

– Как же так, Михаил Александрович? Враг небес и зло природы – и вдруг не дьявол?

– Не дьявол, – подтвердил Врубель. Он говорил с такой уверенностью, как будто знал Демона лично.

– Тогда объясните, как вы понимаете Демона?

– Извольте. Ведь дьявол, Сатана – не единственный в сонме падших ангелов. Сатана – сильнейший, но не единственный из тех, кто называет себя врагом небес и злом природы. Сатана соперничает с Богом за души людей, искушает грешников, обрекая их на попадание в ад после смерти. Дьявол, которого называют Сатаной, больше схож с Мефистофелем, каким вывел его Гете. Но Демону Лермонтова нужно иное.

– Что же, по-вашему?

– То, чего у него нет, – охотно ответил Врубель. – Ведь он страдает от одиночества. Дух беспокойный, дух порочный оказался один. Это произошло в незапамятные времена, в роковой для него день падения. А может быть, и раньше. С тех пор никто не принимает его творений. Никто не восхищается силой и мощью мятежного духа, а страх и неприязнь целого мира не могут заменить одобрения и тем паче любви…

– А способен ли Демон любить? Ведь он – дух властный и непомерно гордый.

Врубель ответил не сразу. Он выглядел задумчивым.

– Любви, как и любому искусству, следует учиться, постигать ее, – наконец ответил художник. – Если бы Демон умел любить… Думается мне, он бы не был Демоном.

– Так кто же, по-вашему, Демон, если не сам Сатана?

– Он дух, – ответил Врубель. – Душа, которую пифагорейцы так и называют – «даймон». Мятущийся, неприкаянный дух. И – вы подметили совершенно справедливо – дух безмерно гордый.

Больше Врубель не говорил. Он погрузился в тягостное задумчивое состояние и уже был уверен, что выйдет из него не скоро и вряд ли сумеет сделать это без чьей-либо помощи. Увы, художник прекрасно знал, каково это – быть неприкаянным.

Письмо из Одессы

Врубель не заметил, как пролетели май и июнь после его странного сватовства в Киеве. Если верно то, что счастливые часов не наблюдают, то в не меньшей степени верно будет то, что несчастные не наблюдают дней. Что там дней – целые недели и месяцы могут тянуться для них бесконечным тягостным временем, что не делится на день и ночь. К концу июня художник измучился до такой степени, что не желал оставаться в Киеве.

Что поделать, жизнь в Киеве сделалась для него невыносимой. Четыре образа для Кирилловской церкви были приняты и оплачены, заказчик высоко оценил работу художника. Не скрылось от внимания профессора Прахова и сходство Богоматери с Эмилией Львовной, и то, что младенец Христос на ее руках напоминает Елену – одну из дочерей четы Праховых. Прахов отметил сходство спокойно и сдержанно – так, будто оно было заложено в заказ изначально, но не более того. Теперь работу Врубеля в киевских храмах можно было считать завершенной. И сам художник мог податься туда, куда пожелает.

Беда в том, что сам Врубель не желал подаваться никуда. Благоразумно было бы вернуться в Санкт-Петербург и завершить учебу в Академии, однако сама мысль об этом вызывала у Врубеля отторжение. Нет, молодой художник был