Сборщики ягод - Аманда Питерс Страница 32

день сидеть за одним столом, создать семью и копить общие воспоминания, хорошие и плохие. Тетя Джун называла меня циничной. Но я не всегда была такой. Я была более чем готова отбросить сомнения ради Марка. Но потом кое-что произошло. Ко мне явились призраки далекого прошлого, и Марк оказался не готов к решению, которое я приняла, чтобы изгнать их. И я его не виню.

Мы скромно отпраздновали свадьбу на заднем дворе у тети Джун. Мои родители приехали и благословили нас – отец охотнее, чем мать. Бухгалтер, конечно, не врач и не юрист, но все равно достаточно респектабельно. Тетя Джун уговорила меня не обращать внимания и просто быть благодарной за то, что жених им понравился. Итак, в августе 1983-го я стала замужней женщиной. Работу я пока не нашла, родители хотели, чтобы мы переехали поближе к ним, а тетя Джун, Элис и Дезире – чтобы я осталась в Бостоне. Марку было все равно, где жить – он мог найти работу в любом месте, – а я безуспешно искала вакансии везде от Бостона до канадской границы, пока учитель в маленькой школе в Огасте не умер, сидя в кресле перед телевизором, где шел очередной выпуск новостей. Я жила у подруги тети Джун, пока подыскивала квартиру, а к Рождеству Марк нашел работу, и мы переехали в Мэн. Мои родители были довольны.

Наша жизнь вошла в колею: работа, дом, иногда вечеринка или барбекю на заднем дворе, ужины в ресторане по пятницам. У нас с Марком в Огасте появился небольшой круг друзей: несколько с его работы, несколько с моей. Мать умоляла меня ходить в церковь, чтобы познакомиться с «хорошими» людьми, однако, когда я спрашивала, отказывалась – или не могла – дать им определение. Когда я была маленькая, мы ходили в церковь, во всяком случае мать ходила. Когда мне исполнилось четырнадцать, я стала просить позволять мне поспать подольше в воскресенье. Мы с отцом присоединялись к матери только по праздникам. После того как я уехала, церковь стала для матери как вторая дочь и до поры утешала ее. Мать ходила на собрания библейского кружка по вторникам, по средам с другими женщинами шила лоскутные одеяла в церковном подвале, преподавала в воскресной школе, а когда ей исполнилось пятьдесят пять, стала членом «Золотого возраста» – группы пожилых дам, которые делали бутерброды и финиковое печенье, пили слабый чай, жаловались на неблагодарных детей и иногда читали вслух Библию. Она даже стала петь в хоре. Женщина, которая практически ни с кем не разговаривала и бо́льшую часть жизни пряталась дома, начала петь для других. Немного фальшиво, но я ею гордилась.

– Ты учительница, Норма.

– Я в курсе, мама.

– Ну так подумай, сколько пользы ты принесешь, преподавая в воскресной школе или в подростковом кружке.

Мать передала мне тарелку исходящей паром стручковой фасоли, и я водрузила ее посередине стола.

– Сомневаюсь.

Этот разговор повторялся каждое воскресенье, когда мы накрывали стол к ужину в доме, где прошло мое детство. На месте моей ежегодной школьной фотографии теперь висело наше с Марком свадебное фото в окружении родителей.

– Ну, подумай еще немного.

– Вообще-то, мама, в обозримом будущем мне будет не до этого.

Она стояла ко мне спиной, опустив руки в раковину с мыльной водой.

– Для Бога всегда найдется время, Норма.

– Мама, можешь ненадолго прерваться? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Мать вытерла руки кухонным полотенцем и облокотилась на раковину. Я набрала в легкие побольше воздуха.

– У нас с Марком будет ребенок.

Она стояла передо мной, сжимая в руках полотенце, и молчала.

– Мама? – Я сделала шаг к ней, и она заплакала, так и не выпустив из рук полотенце. Я обняла ее. – Мама? В чем дело?

– О, я просто так рада. Немного удивлена, но очень рада.

– Ну и хорошо. А то я не сразу поняла. – Я улыбнулась и разжала объятия.

Она бросила полотенце на стойку, положила ладони мне на плечи, и, сжав их, смотрела на меня.

– Я так рада.

Я видела, что она действительно рада, но в то же время в ее глазах мелькнуло нечто вроде страха.

– Все хорошо, мама. Ребенок здоров.

Она наконец позволила себе улыбнуться.

– Ну что ж, значит, скоро стану бабушкой. Только не говори мне, что ты уже рассказала тете Джун. – Она улыбнулась уже шире и обняла меня.

– Нет. Тебе первой.

Она смахнула несколько слезинок из уголков глаз и вернулась к мытью посуды.

* * *

– Как ты думаешь, это девочка или мальчик?

Несколько месяцев спустя после того, как я рассказала матери о ребенке, предоставив ей самой сказать отцу, мы вернулись домой с очередного воскресного ужина, и Марк сидел на диване рядом, поглаживая мой вздувшийся живот.

– Я уже тебе сказала. Девочка.

– Как ты можешь быть уверена?

– Женщина просто знает такие вещи. – Я протянула руку и, взяв из стоявшей у него на коленях тарелки с несколькими виноградинами одну, положила в рот. Потом, покатав во рту, наконец раскусила ее – кожица прорвалась и брызнул сладкий холодный сок. Повернув голову, я выплюнула косточку Марку в волосы.

– Как мило, Норма. Надеюсь, ты привьешь такие же прекрасные манеры нашей дочери. Или сыну. – Марк поднял руку и смахнул косточку в тарелку.

– Дочери. – Я улыбнулась и плюнула в него другой косточкой, но промахнулась, и она пролетела у него над плечом. – Пойдешь со мной завтра к врачу?

– Думаю, ты и сама справишься, мамочка. – Он подмигнул. – У меня совещание. Свожу тебя поужинать потом.

Кабинет врача находился всего в нескольких минутах езды от школы, и я явилась на прием ровно в 15:45. Помню, ассистентка выкликнула мое имя и наградила специальной улыбкой для беременных – полусладкая, почти сострадательная.

– Норма, как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Немного устала, изжога замучила и ходить тяжеловато. – Я неловко рассмеялась, как обычно смеюсь, находясь в одной комнате с незнакомцем в белом халате, который видел меня голой.

– Ожидаемо. Малютка часто шевелится?

Думаю, хотя никогда не буду в этом уверена, что именно в тот момент у меня по спине пробежал холодок, во рту пересохло, на периферии поля зрения потемнело, и мир сжался.

– Вообще-то последние пару дней особо не шевелится.

Он поднял голову от бумаг, в которых черкал.

– Хорошо, давайте обмерим вас и послушаем сердце.

Последнее, что я четко помню: тишина, дыхание врача, гул разговоров в коридоре, руки на стетоскопе, потом у меня на животе, холодные и ищущие. Каждый волосок на моем теле зашевелился, кожа натянулась. Стены сдавили меня со всех сторон, шорох бумажной простыни подо мной отдавался в ушах, как раскаты