Золотые жилы - Ирина Александровна Лазарева Страница 29

– А что, Федор, что думаешь? – лицо его растянулось в широкой бесхитростной улыбке. – Мне кажется, надо вступать обратно, раз все вступают. Мы не отсталые какие-нибудь, на тракторах и сами бы хотели поездить. Так или не так?

Оксана ахнула от удивления, молчаливая Ольга лишь расширила глаза, но не проронила ни слова. Федор почувствовал, как под пристальным взглядом веселого брата лицо его заалело до самых кончиков ушей. Он не мог не подумать о том, что решение, принятое вдруг старшим братом, было вынесено им ради него одного, и это неожиданное внимание Василия оглушало его. Он только смотрел то на Василия, то на Арину, не в силах проронить ни слова.

– Что молчишь, Федор? Такие красивые девушки к нам не часто во двор заходят. – На этих словах Арина зарделась, а Ольга бросила на нее долгий мрачный взгляд, но опять-таки промолчала. – Зря мы, что ли, помещиков выгоняли с земель наших?

– Вот именно, – вторил ему Арсений. – Не для того, чтоб кулаки заняли их место и опять все сначала: эксплуататоры и бедняки на грани голода.

– Воля ваша, – сказала Оксана неожиданно без сопротивления, как будто она и сама склонялась к этому выбору, но не хотела первой озвучить его. – Вам работать в колхозе, вы и решайте.

– Я – за, – наконец вымолвил, словно выдавил, два долгожданных слова Федор.

– Ну и решено, значит! – сказал Василий и принялся жать с жаром руки Арсению и Арине.

Они ушли счастливые, что так приятно завершился их сложный день, полный изнурительных бесед с несговорчивыми крестьянами.

Стало совсем темно, воздух наполнился синей мглой, и усыпляющим стрекотом кузнечиков, и редким, живительным дымом бань, который глотаешь с таким упоением в минуты вечернего покоя. Тишина, изредка рвущаяся от гулкого лая или протяжного воя собак, разливалась вокруг. Пожар заката совсем спустился к горизонту и сузился до тонкой линии, которая все же еще горела и, отражаясь в небесной глади, отсвечивала нежно-алым и так и влекла за собой в неизведанную даль, даль открытий, даль свершений. Федор выглянул в окно и засмотрелся, залюбовался угасающим днем, и ему все казалось, будто он впервые узрел настоящее пламя заходящего солнца.

Куда манила эта истончающаяся нить заката, на которую, словно огненная бусина, был нанизан край солнечного диска? Какими обещаниями теснила молодую грудь, зачем щекотала нервы еще так мало видевшего в своей жизни человека? И только черная мгла, разливающаяся над просторами Косогорья, его заборами, треугольниками крыш и огородами, теребила душу смутной тревогой, но как легко было ее отогнать, когда ты юн и полон надежд и ожиданий! Как легко было внушить себе, что в жизни будет только радость, и смех, и любовь, и тяжелый труд, но вся она пройдет без потрясений, без поражений, без глубоких ран, без потерь, без навсегда оторванных от груди людей! Гибель отца в войну совсем забылась, да и мал он был, чтобы не то что прочувствовать, но и даже понять ее. Не на то ли дана юность, чтобы верить в безусловное добро и не верить в существование зла? Так уж устроен человек, что, пока он молод, здоров, силен, пока не имеет жестокого жизненного опыта, он не верит в то, что туманные беды когда-либо обрушатся на него.

Продумав это все, Федор все равно засыпал легко, измотанный тяжелой работой, он даже приказал себе не спать, чтобы мечтать и мечтать об Арине, упиваясь этими мыслями, рисовать в воображении ее портрет, представлять, что ощущаешь ее запах, но… лишь только он стал писать ее миниатюрное лицо, как волна дремучего сна захлестнула его, и он увяз в нем.

В последующие несколько дней поселок медленно возвращался в колхоз, и чем больше домов возвращалось, тем меньше сомнений оставалось у других жителей. В эти же дни вдруг появились листовки, которые подкидывали ночью во двор к тем, кто еще не перешел или колебался. В ходу было всего два текста:

«Объявление. Товарищи рабочие, колхозники и бедняки-селяне. Коммунистическая партия ведет нас к искусственному голоду и полной разрухе. Все население городов и сел выселяют: хлебопашца-селянина в тайгу, на Соловки, в Соловецкий монастырь, где много гибнет середняков и бедняков, а рабочий города и села пухнет от нищеты и недоедания. Да здравствует Николай, долой большевиков!»

«Товарищи. Подымите голову, что с нами делают, а мы терпим. Товарищи, до каких пор это будет, шевелитесь – свергнем социализм!»

Рано утром, когда пели петухи, чуть ржала лошадь и мычала корова, – голоса последних, приглушенные, доносились из хлева и ласкали слух, – Ольга кормила скотину. Василий собирался ехать в поле, готовить его к посеву озимой пшеницы, и сейчас выводил лошадь из стойла. Федор носил из огорода в погреб ведра с последними осенними яблоками. Вдруг тяжелые ворота заскрипели, Василий отвернулся от телеги и впился глазами в дверь: кто бы это мог быть так рано? Федор был в тот самый момент у края огорода и сквозь низкий частокол, отделявший двор от огорода, мог видеть все, что происходило во дворе. Заметив гостя, он заподозрил неладное, приостановился и стал внимательно вслушиваться в настороженные голоса, боясь упустить что-то важное и заранее предчувствуя беду.

То был Алексей Котельников, человек небогатый и небедный, пожилой, но крайне неприятный, с большими мертвенно-пустыми глазами, выражение которых никак нельзя было понять. Его недолюбливали в Косогорье, и было за что. Сняв фуражку, он, надвигаясь на Василия, заговорил ровным, тягучим голосом:

– Ты, знать, Василий Андреевич, решил снова в колхоз вступить? А что так? Мало ли у нас уже отнимали зерна и хлеба? Мало ли по нам прошлись немцы в восемнадцатом году? Мало ли добра выгребли? Мы вроде бы отстояли свою свободу, половина дворов повыходила из колхоза, и вот опять… голод захотели? Детей своих не жалеете?

– Не пойму я, о чем ты толкуешь, – спокойно отвечал Василий, но взгляд его, обычно веселый и смешливый, стал непривычно серьезен. – В колхозе все, кто честно работает, честно и получает. Никто не жалуется. И ты вступай, не пожалеешь.

Алексей зло усмехнулся, и ледяные глаза его чуть сверкнули, казалось, в них наконец зашевелилась жизнь, но миг прошел, и лицо его опять приняло неприятное выражение: раздражения и совершенного равнодушия к происходящему.

– Лука Яковлевич просил тебе передать, что просит долг вернуть немедля.

– Мы договаривались, что весной…

– Раз все в колхоз вступаете, дела у Луки Яковлевича скоро расстроятся, вот