Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали. Последнее безмятежное лето перед Второй мировой - Фолькер Вайдерманн Страница 26

которого любил за книги о музыке и пацифизм и который между тем стал идейным коммунистом и сталинистом: «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм». Это он пишет фанатику Роллану и заключает: «Мой дорогой друг, я часто думаю о вас, ведь мы становимся все более одинокими. Слово уступает жестокости, и то, что мы называем свободой, непонятно нашей молодежи, но придет другая. И она поймет нас!» Всю свою надежду он вложил в это письмо к старому другу. Ответ пришел сдержанный, воинственный, однозначный: «Нет, я не один и ни в коем случае не одинок, как вы пишете. Напротив, я чувствую себя окруженным дружбой миллионов людей из всех стран и отвечаю им взаимностью». Партийный писатель посмеивается над одиноким другом, не желающим участвовать в битвах современности. «Слова Фауста становятся реальностью: Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой[75]. Если я где и одинок, так это среди своих коллег-писателей».

Да, гораздо проще примкнуть к какому-нибудь движению, идеологии, партии. Как безопасно, стоя на скале убеждений, подтрунивать над отчаявшимися и одинокими. Это очень легко, и никто так не облегчает труд идеологов, как Стефан Цвейг, который открыто заявляет о своем непонимании целой эпохи: «Может быть, это моя последняя большая поездка, кто знает?» – сообщает он в том же письме Роллану. Последняя поездка.

* * *

Это немного похоже на то, что было в 1914 году, когда он покинул Остенде на последнем поезде. Стефан Цвейг снова отправляется на войну. Правда, ненадолго и всего лишь транзитным пассажиром на корабле. Но в Европе снова война, и из всех политически ангажированных, воинственных коллег, собравшихся в Остенде, именно Стефан Цвейг первым делает остановку в Испании. 10 августа корабль подходит к испанскому порту Виго, перед входом в бухту стоит американский крейсер, сойти на берег можно, но только на свой страх и риск. Цвейг сходит на берег. Он видит «город, толпы ополченцев, одетых с иголочки, вымуштрованных почти как немцы, в синих матросках, в рубашках цвета хаки и шлемах. Тринадцатилетние мальчишки, вооруженные револьверами, живописно слоняются возле укреплений в ожидании, когда их сфотографируют, – но бросается в глаза и то, что многие жители не носят красные фашистские значки. Я вижу и фотографирую тяжелые камионы[76], набитые отправляющимися на фронт солдатами в стальных касках – они выглядят так же дико, как и наши хеймеровцы[77], и, как сказывают, во время боевых действий строго соблюдают сиесту». Фланёр из старой Европы на пороге войны. «Здесь можно бродить часами, не подозревая, что фронт в часе езды». И Цвейг бродит часами, видит сапожников за работой, видит свою «Марию Стюарт» в витрине книжного магазина в соседстве с опусами Гитлера, книгой Форда против евреев[78] и «тому подобной чепухой». Он видит потрясающе красивых людей, ослов, упряжки волов, юркие автомобили и «великолепные воплощения Гойи – старух с растрепанными, потными, пыльными волосами, грязными ногами, шествующих с царским достоинством». Цвейг околдован, изумлен, восхищен, он бродит по краю поля битвы, которое станет полигоном для грядущей великой войны, и находит все чудным и живописным. Два часа в Испании стоят целого года в Англии, восторженно записывает он в дневнике. И тут же фраза: «Как в свое время в Вене». Цвейг догадывается, что перед ним предвестники нового мира и окончательного крушения его мира, иначе он не упомянул бы о Вене былых времен, но в последний раз он не желает, чтобы это было правдой. В последний раз он хочет видеть только красоту, красивых людей, добро в мире. Испания перед бездной, счастливые люди, «кусочек волшебства».

Но снова открытое море, работа над романом, одиночество и, наконец, Бразилия.

* * *

Пожалуй, никогда еще Стефан Цвейг не был так ошеломлен, так счастлив, горд и уверен в себе. Как далеко от него старая Европа, как близка ему восторженность бразильцев. Солнце, свет, пляжи, сердечность людей. Страна его боготворит. Кажется, все, кого он встречает, читали его книги, и он не устает повторять в своем дневнике «чудно, чудно». Рио он воспринимает как счастливейшую смесь «Мадрида и Лиссабона, Нью-Йорка и Парижа». Куда бы он ни пришел, его окружает эйфория, он читает свои книги перед тысячными толпами, раздает сотни автографов каждый день, его принимают министр иностранных дел, президент, везде он получает подарки: огромную кофеварку, лучший в мире кофе, сигары. От этого человеческого тепла он, еще вчера видевший, как его работа поглощается тьмой ничтожности, мгновенно обретает новое мужество. Вихрь счастья. «Все чувствуют, что здесь готовится великое будущее». И Стефан Цвейг чувствует это вместе со всеми уже несколько дней.

И тогда он решает подняться высоко в горы[79]. Старый император Дом Педру проводил здесь лето, когда внизу, у моря, на Копакабане, было невыносимо жарко. Стефан Цвейг хочет увидеть этот другой город, Императорский дворец, ставший теперь музеем, и там же возвышающийся Стеклянный дворец. И Бразилию, и море – все это ему хочется увидеть сверху. Окинуть взглядом пейзаж, а заодно и оглянуться на старую Европу. Ибо каждый день его преследует по пятам один и тот же невысказанный вопрос: возможна ли здесь новая жизнь как продолжение старой?

Цвейг уже понимает, что не останется в большом городе, на побережье. Море людей, его обязательства перед ними, их права на него – нет, это не для него. Ни за какие коврижки. Конечно, огромное счастье, о котором можно только мечтать, – чувствовать, что тебя любят здесь, в этой стране будущего, любят так, как больше нигде. Но жить в этом танцующем мегаполисе? Исключено. Да и лето слишком жаркое, и не только для императора.

Путь наверх – тоже испытание. Идешь все время вверх, все выше и выше. И идет мелкий дождь. Внизу туман, сколько ни гляди. Природа непобедима; немыслимо вообразить, что люди когда-нибудь смогут вытеснить отсюда тропический лес. Верхний город тянется вдоль долины, зеленые горы справа и слева, посередине – бурая речушка, по краям дороги тропинки, люди прогуливаются под большими зонтами. Воздух бесподобный, ветра нет, но свежо, зелено и приятно веет прохладой. Стефан Цвейг сразу решил полюбить эту страну. Он приехал сюда с решимостью быть очарованным. Он не желает замечать темные стороны этого нового мира: диктаторский режим президента Жетулиу Варгаса, выдворение из страны еврейки-коммунистки Ольги Бенарио Престес[80], антисемитскую литературу влиятельного фашистского движения «Бразильских интегралистов», законы, ограничивающие свободу иммигрантов. Ничего этого Цвейг видеть не хочет. Он хочет любить.

Еще в декабре 1932 года он набросал со своим аргентинским переводчиком и