Лох - Алексей Николаевич Варламов Страница 22

– Ты иди первый и жди меня.

Он лежал на кровати в полной темноте, слышал, как льется в ванной вода, и даже не решался ни о чем подумать. За окошком виднелась громада Тюфелевских бань, в гулкой квартире было тепло и тихо, но он дрожал от озноба.

– Где ты? – позвала она.

– Здесь, – ответил он хрипло.

Она подошла к кровати, легла рядом, обняла его и прошептала:

– Подожди чуть-чуть, давай полежим просто. Я так когда-то об этом мечтала… А теперь включи свет – я хочу, чтобы ты меня видел.

– Ты так красива. Боже мой. Я даже боюсь до тебя дотронуться.

– Не бойся, – проговорила она, и ему показалось на миг, что снова ему восемнадцать, ей девятнадцать лет и он через три дня уходит в армию, а все последовавшее рухнуло в небытие, исчезло, стерлось или было им кем-то в эту ночь прощено.

Но потом, когда недолгая майская ночь ушла на запад, Тезкин ощутил такое отчаяние, какого никогда прежде не испытывал. Ах, если бы это случилось не теперь, а пятью годами раньше, кто знает, может быть, тогда все повернулось бы и в его, и в ее жизни иначе. От этой мысли, от того, что понял он в эту минуту, что любит эту женщину, любил всю жизнь и будет любить всегда и она любит его, а ее замужество и его многочисленные романы суть нелепость и глупость смеющейся над ними судьбы, у Тезкина потемнело в глазах.

– Хочешь, я останусь?

– Нет, Саша, ты поезжай, – сказала она ровно. – Я к тебе только потому и пришла, что ты уезжаешь.

– Господи, зачем ты это сделала? Ты ведь не любишь его.

– Не люблю, – ответила она, – так не люблю, что иногда кажется, с ума от этой нелюбви сойду.

И от этих слов стало Тезкину еще дурнее.

– Почему ты меня не дождалась. Катя?

– Так уж случилось, – сказала она, глядя на него ясным взглядом, – и я буду с этим человеком до тех пор, пока он сам от меня не откажется. Ты уезжай – не судьба нам жить в одном городе. Как раньше, не получится, а как сегодня – я не смогу.

– А если он откажется? – произнес Тезкин мучительно.

– Ты об этом не узнаешь.

Она сидела печальная на краю кровати, ее светлые, тяжелые волосы спадали на плечи, доставая кончиками до груди, и она наматывала их на палец, уже немного отрешенная и очень усталая. И Тезкин вдруг почувствовал одновременно жалость к ней и вину: как бы страшно ни было теперь ему оставаться одному в этой комнате, где пока еще есть она, каково будет возвращаться домой ей?

– Почему мы так несчастны? За что нам это? – проговорил он, точно сам к себе обращаясь.

– Не валяй дурака, – ответила она, вставая и снова превращаясь в светскую даму. – Сделанного не воротишь. И потом, кто тебе сказал, что мы должны быть обязательно счастливы?

Часть третья

1

Метеостанция находилась на последнем из островов, что грядою уходили с севера на юг Онежского озера. К тому времени, когда вдрызг разбитый, отчаявшийся и ни на что хорошее уже не надеявшийся Саня туда приехал, там жило две семьи и была такая красота и благолепие, что поверить, что где-то есть парткомы, очереди, магазины, центральные газеты и переполненные вагоны метро, было невозможно. Тезкин был ошеломлен свалившимся на него богатством в виде безумных и каждый день новых закатов, скал, сосен, вод и с трепетом подумал, что в своей не такой уж длинной жизни он потерял двадцать с лишком лет и все настоящее начнется только теперь. Работа занимала немного времени, а в остальные часы он торчал с удочкой или спиннингом у воды, плавал вдоль изрезанных берегов на лодке, приволакивал из лесу корзины грибов и ягод и только боялся, что по какой-нибудь неведомой случайности все это однажды кончится.

Вся его предыдущая жизнь ушла разом в прошлое, оставив груду воспоминаний. Он решил, что лишь по ошибке родился не в деревне или небольшом городе и оттого совершил столько глупостей. Теперь судьба дала ему шанс все исправить, найти себя, тот мир, для которого он был создан, – не университет, не безмятежное семейное существование и не сумасшедшую любовь, а уединенность и сосредоточенность, подобные тем, что искали в древние времена отшельники. Он нашел тот кусок земли, где можно было прожить всю жизнь, не жалея ни об одном дне, не изводя себя пустыми сожалениями и страстями, ибо дни были непохожи один на другой, разрушая тем самым скуку, которая томит горожан и заставляет их выдумывать суетные заботы о деньгах, почестях и наградах.

Что же касается обитателей метеостанции, они поначалу отнеслись к Тезкину со смешанным чувством недоверия и любопытства. Им были совершенно непонятны его вздохи и ахи о красотах пейзажа и уж тем более чего ради он сюда приперся, но главное – не было в нем спеси и чувства превосходства, чего более всего не любят простые люди в людях интеллигентных.

То, что он себя переоценил, Саня понял довольно скоро. В октябре дни стали коротки, задули ветра не хуже степных, по воде пошла шуга, и на станции наступила тьма египетская. Мужики днями и ночами пьянствовали, иногда пьяные уходили на катерах в море, и Тезкину приходилось вместе с их привыкшими ко всему женами по несколько суток кряду торчать возле приборов и на кухне.

Спасался он только тем, что писал Козетте любовные письма на главпочтамт до востребования. Но в ее ответных посланиях, сколь жадно он их ни перечитывал и ни искал между строчек некоего сокрытого смысла, не было ничего, напоминавшего об их последнем свидании. И все же смутная надежда на перемену их общей участи не покидала тезкинское сердце. Он грезил скорой встречей, сам не зная отчего, представляя, как Катерина явится на забытый богом островок и постучит в окошко жарко натопленной комнатки.

Бабоньки на станции нарадоваться на него не могли, ибо прежде, когда мужья уходили в традиционный межсезонный запой, пока не ляжет хорошенько снег, не встанет лед и не начнется зимняя рыбалка и охота, им приходилось все делать одним. Но дни сменялись днями, то опускалась, то поднималась температура, северные ветра чередовались с западными, иногда вспыхивало на севере чудесное и таинственное сияние, наполнявшее душу восторгом. А от Козетты письма приходили редко, Тезкину казалось, что он пишет в никуда, – мука, которую не выдержит даже самое влюбленное и