Бернард Корнуэлл - Столетняя война Страница 217

Люди Робби врезались во всадников Бера со страшной силой. В отличие от противников они шли в атаку как положено, колено к колену. Сила столкновения была такова, что три вражеские лошади оказались сбитыми наземь. Ратники, выбрав себе противников, схватились за мечи, а Робби, горяча коня, ринулся на вражеского предводителя в великолепных доспехах.

– Дуглас! Дуглас! – кричал Робби.

Жослен пытался удержаться в седле смертельно раненного, подогнувшего колени, но еще не рухнувшего коня, когда позади него раздался этот клич. Он развернулся и яростно рубанул мечом, но Робби принял этот удар на щит и продолжал наседать, пока не ухитрился двинуть своим тяжелым щитом, украшенным алым сердцем Дугласов, по вражескому шлему. Жослен по турнирной привычке не пристегивал шлем ремешком, там это было выгодно, потому что в конце поединка позволяло легко снять прочный стальной горшок, чтобы, улучшив обзор, эффектным ударом завершить бой с полуоглушенным соперником. Теперь эта привычка обернулась против него: незакрепленный шлем перевернулся задом наперед, крестообразные прорези для глаз переместились на затылок, и рыцарь внезапно оказался в темноте. Он наугад размахивал мечом в воздухе, пока не почувствовал, что конь под ним падает. И тут на его шлем снова обрушился удар, на сей раз Робби нанес его мечом. Стальной звон оглушил ослепленного Жослена, а Робби продолжал наносить ему удар за ударом.

Многие из уцелевших ратников бросали мечи и торопливо протягивали перчатки противникам в знак того, что сдаются. Лучники, выскочившие из укрытия, стаскивали их с седел, а всадники сэра Гийома с грохотом пронеслись мимо, преследуя горстку врагов, галопом мчавшихся к броду, чтобы спастись от преследователей. Сэр Гийом догнал всадника и одним взмахом меча сбил с его головы шлем, а скакавший за нормандцем ратник вслед за шлемом срубил и голову. Она, подпрыгивая, покатилась в реку, а обезглавленное тело еще продолжало скакать.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! – орал наполовину оглушенный Жослен, не скрывая ужаса. – За меня дадут выкуп!

Это волшебное слово спасало на полях сражений многих знатных людей, и Жослен выкрикнул его несколько раз, громко и отчетливо.

– Выкуп! Выкуп!

Его правая нога была придавлена конем, он по-прежнему ничего не видел из-за сбившегося набок шлема, а если что-то и слышал, то лишь удары, крики и вопли своих товарищей, которых добивали лучники. А потом в глаза ему резко ударил свет: с него стащили шлем, и над ним склонился человек с мечом.

– Я сдаюсь, – торопливо заявил Жослен и только затем, вспомнив о своем звании, торопливо уточнил: – Надеюсь, ты благородного происхождения?

– Я Дуглас из дома Дугласов, – отозвался Робби, – и мой род не уступит ни одному другому во всей Шотландии.

– Тогда я твой пленник, – с сокрушенным сердцем промолвил Жослен.

Ему впору было плакать, ибо смертоносные стрелы англичан, а затем ужас кровавой резни в один миг развеяли все его горделивые мечты.

– Ты кто такой? – спросил Робби.

– Я сеньор Безье, – ответил Жослен, – и наследник графа Бера.

Шотландец, не сдержавшись, издал радостный вопль.

Он стал богачом.

Граф Бера уже начал жалеть, что не оставил при себе трех-четырех ратников. Не то чтобы он считал, будто ему может понадобиться защита, просто такому знатному сеньору положено иметь свиту, а после отъезда Жослена с отцом Рубером и всех конников при его особе остались лишь оруженосец, слуга да сервы, расчищавшие от земли таинственную стену, которой, как ему хотелось верить, был замурован тайник в алтаре старой часовни.

Он снова чихнул, а потом, почувствовав головокружение, присел на упавший камень.

– Подойди к костру, монсеньор, – предложил его оруженосец.

Этот флегматичный семнадцатилетний парнишка, сын вассала из северной части графских владений, не стремился к приключениям и не выказал ни малейшего желания отправиться добывать себе славу в компании с Жосленом.

– К костру?

Граф прищурился, непонимающе глядя на паренька, которого звали Мишель.

– Мы развели костер, монсеньор, – пояснил Мишель, указывая на дальний конец склепа, где из щепок, оставшихся от разломанных гробов, сложили небольшой костерок.

– Костер, – рассеянно пробормотал граф, которому почему-то никак не удавалось сосредоточиться.

Он чихнул и не сразу смог восстановить дыхание.

– День нынче холодный, монсеньор, – терпеливо промолвил парнишка, – а у огня ты согреешься, и тебе станет лучше.

– Костер, – повторил граф, все еще силясь собраться с мыслями, и тут его осенило. – Ну конечно! Огонь! Молодец, Мишель! Раздобудь факел! Раздобудь и принеси мне.

Оруженосец поспешил к костру и, вытащив из него длинную, горевшую с одного конца ветку вяза, отнес ее графу. Тот нетерпеливо отпихнул сервов от только что обнаруженного в стене отверстия. Это была крошечная дырочка, сквозь которую пролез бы разве что воробей. Заглянув в нее, граф понял, что за ней находится ниша, но, как ни напрягал зрение во тьме, нельзя было ничего разглядеть. Он обернулся к Мишелю, державшему факел.

– Дай мне, дай сюда, – нетерпеливо потребовал граф и, выхватив у оруженосца горящую палку, помахал ею в воздухе, чтобы огонь разгорелся поярче.

Когда палка заполыхала, рассыпая искры, он сунул факел в отверстие и, к своему восторгу, не встретил преграды. Это подтверждало, что за стеной есть свободное пространство. Граф засунул факел еще глубже и бросил на дно, затем наклонился и приложил правый глаз к отверстию, силясь рассмотреть, что находится за стеной.

В спертом воздухе замурованной камеры пламя быстро слабело, но этого света хватило, чтобы разглядеть пространство за стеной. Граф посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Мишель! – натужно выкрикнул он. – Мишель! Я вижу… И тут пламя потухло.

А граф лишился чувств.

Он скатился с земляного отвала. Увидев белое лицо и открытый рот графа, Мишель в первый миг подумал, что его господин мертв, но тут граф, не приходя в сознание, издал слабый вздох. Сервы, разинув рты, таращились на оруженосца, который в свою очередь так же оцепенело таращился на своего господина. Наконец Мишель кое-как собрался с мыслями и приказал вынести графа из склепа. Это оказалось непросто, ибо огрузневшее тело пришлось вытаскивать наверх по приставной лестнице, но, когда это было сделано, кто-то догадался не тащить бесчувственного старика в монастырь на руках, а взять в деревне ручную тележку. Графа погрузили на нее и покатили в обитель Святого Севера. Путь занял почти час. За это время граф два или три раза застонал и по его телу иногда пробегала дрожь, но во всяком случае, когда монахи перенесли его в лазарет и поместили в маленькую выбеленную келью, в которой жарко горел очаг, он был жив.

Осмотрев больного, брат Рамон, испанец, который состоял при монастыре лекарем, явился к аббату с докладом.

– У графа лихорадка и избыток желчи, – сообщил целитель.

– Он умрет? – спросил Планшар.

– Только если так будет угодно Богу, – ответил брат Рамон, который всегда отвечал на этот вопрос именно такими словами. – Мы поставим ему пиявки, это отведет дурную кровь, затем попробуем изгнать лихорадку, заставив его пропотеть.

– И ты будешь молиться за него, – напомнил Рамону Планшар.

Потом он вернулся к Мишелю и узнал, что ратники графа отправились за реку, в набег на англичан.

– Встреть их по возвращении, – велел аббат Мишелю, – и скажи им, что их господина хватил удар. Напомни сеньору Жослену, что нужно послать сообщение в Бера.

– Слушаюсь, ваша милость, – отозвался Мишель, похоже, весьма обеспокоенный свалившейся на него ответственностью.

– А чем занимался граф, перед тем как упал в обморок? – осведомился аббат и таким образом узнал о таинственной стене.

– Может быть, мне вернуться и выяснить, что же все-таки находится за этой стеной? – нервно спросил Мишель.

– Предоставь это мне, Мишель, – строго ответил Планшар. – Твое дело служить своему господину и его племяннику. Езжай, найди сеньора Жослена.

Мишель поехал к реке, чтобы перехватить на обратном пути Жослена, а Планшар направился на поиски сервов, которые доставили графа в монастырь. Они стояли у ворот, ожидая вознаграждения, и, завидев Планшара, опустились на колени. Аббат заговорил первым, обратившись к самому старшему:

– Верик, как дела у твоей жены?

– Страдает, ваша милость, мучается.

– Скажи ей, что я молюсь за нее, – искренне заверил старика аббат, после чего возвысил голос, обращаясь ко всем: – Послушайте меня, все вы. Слушайте хорошенько. – Он выдержал паузу и, когда все взоры обратились к нему, строго и повелительно продолжил: – Слушайте, что вам следует сделать. Сейчас, не откладывая, вы вернетесь в замок и снова забросаете эту стену землей. Так, чтобы ее невозможно было увидеть, чтобы никто ее не нашел. Ни в коем случае не копайте дальше! Верик, ты знаешь, кто такие энкантада?