Этих дней не смолкнет слава! - Юрий Павлович Герман Страница 2

Теперь все видели Ленина и он видел всех. Он переступил с ноги на ногу, точно пробуя, насколько прочна его необыкновенная трибуна, отвел полу расстегнутого пальто с засунутой в карман кепкой, вытянул вперед руку и заговорил…

— Да здравствует социалистическая революция! — сказал Ленин, заканчивая свою речь. Коля Потапов услышал в этих словах великий призыв, проникающий глубоко в сердце. И также слышали этот призыв тысячи и тысячи людей. Первые же слова Ленина объяснили им то, над чем думал каждый: что делать дальше, куда идти и за что бороться.

На Зимний дворец. Рис. С. Спицына

Осенью Коля Потапов оказался в Кронштадте. Его отец — старый корабельщик — давно уже работал в морской крепости, а тут и Коле предложили поехать на несколько месяцев в Кронштадт ремонтировать боевые корабли. Он тоже был судостроителем.

Коля жалел, что приходится уезжать из революционного Питера. Но ведь не за тридевять земель. Крепость на острове всегда была прочно связана со столицей. Недаром ее и в наше время называют замко́м на морских воротах Ленинграда. К тому же в ту пору было очень интересно и в Кронштадте. Каждый день сотни матросов и рабочих приходили в залы Морского собрания. Раньше их к этому дому и не подпустили бы. Морское собрание предназначалось только для царских офицеров, но теперь в нем помещался Кронштадтский совет рабочих и матросских депутатов. Он был хозяином, и дом Морского собрания стал называться Домом Совета.

В Морском собрании, на заводе, на кораблях, на улицах города-крепости все время происходили митинги. Спорили, кричали до хрипоты. Другой раз ораторы даже хватали друг друга за грудки. Споры были нешуточные — о судьбе страны. Как кончить проклятую войну, которая нужна одним буржуям? Как поступить с землей, которую помещики не отдают крестьянам? Как быть с фабриками и заводами?

Мнения высказывались самые разные, но Коля видел: лучше всех слушают его старых друзей — большевиков. Матросы и рабочие понимали, что одни большевики указывают им правильный путь.

Когда же выступали сторонники буржуазного Временного правительства — кронштадтские или присланные из Петрограда, — их не хотели слушать, гнали прочь.

Коля Потапов был маленького роста, на митингах он старался залезть куда-нибудь повыше — на скамейку, на лестницу или на забор, чтобы все видеть. Но голос у него был звонкий, и он кричал во всю мочь:

— Долой министров-капиталистов! Бросай буржуев в воду!

Или свистел, заложив в рот пальцы, так что у самого начинали уши болеть.

Один раз на митинге выступал приехавший из Петрограда представитель Временного правительства — длинный и тощий человек в зеленом френче с большими оттопыривавшимися карманами и в высоких желтых щегольских ботинках до колен. Коля так свистел, что даже свалился с забора.

— Свистишь ты правильно, — сказал с добродушной усмешкой пожилой матрос. — А вот держаться крепче надо. Нам ведь не только свистеть, но и драться с ними придется.

— И что же, всыплем по первое число, — не задумываясь ответил Коля.

Так он познакомился с Петром Васильевичем Сергуниным, а потом подружился с ним, хотя Петр Васильевич был его старше почти в три раза. Петр Васильевич состоял в партии большевиков, которой еще в Питере помогал Коля.

Благодаря дружбе с Петром Васильевичем Коля и попал ранним утром 25 октября[1] на минный заградитель «Амур», принявший на борт свободный боевой отряд кронштадтцев. В великий день вернулся он в родной Петроград.

Ночь перед этим Коля совсем не спал, но в ту ночь, кажется, никто не ложился в Кронштадте. Совет готовил эскадру для похода в Питер. Корабли и форты выделяли самых надежных людей. Партия большевиков звала моряков к бою, чтобы завоевать власть для народа.

Коля встретился с Петром Васильевичем у причала.

— Идете в Питер, дядя Петя? — спросил Коля.

— Всенепременно, — ответил матрос. — Такое дело без нас не обойдется.

— И без меня тоже, — заявил Коля. — Куда матросы, — туда и я.

— Да ты же вольный!

— А вольным что, нельзя драться за власть Советов?

— Оружие имеешь? — спросил Сергунин.

— Вы дадите, — уверенно сказал Коля.

И в самом деле, Сергунин вынул из кармана наган.

— Вооружайся!

Коля деловито осмотрел револьвер, покрутил барабан, поблескивавший медными донцами патронов.

— Самовзвод? — осведомился он.

— А как же, офицерский, не сомневайся!

— Дело! — сказал Коля.

Он уже понимал толк в оружии и знал, что у офицерских наганов курок сам взводится, когда нажмешь на «собачку» — спусковой крючок. Такой револьвер удобнее старого, который давали солдатам-артиллеристам. У того перед каждым выстрелом курок надо было оттягивать рукой.

На борт «Амура» Коля поднялся вместе с Петром Васильевичем. Он был в бушлате, на голове — лихо сдвинутая к затылку бескозырка с золотыми буквами надписи «Заря свободы». Ее дал Коле кто-то из дружков с линкора. И вообще он ничем не отличался от матросов, вот разве ростом. Еще бы несколько вершков… Но в конце концов и это было неважно. Не такое время, чтобы о своей личности думать. Только что на митинге Коля слышал слова, пронизавшие все его существо точно электрическим током и заставившие вспомнить вечер, когда он встречал Ленина.

— Мы идем совершать социалистическую революцию. Мы идем с оружием в руках, чтобы сбросить власть капитала, — говорил матрос — большевистский вожак Совета.

То, к чему звал Ильич с броневика у Финляндского вокзала незабываемой апрельской ночью, становилось действительностью в этот октябрьский день.

«Наступают исключительные события в истории нашей страны и всего мира», — звучали в ушах слова, только что слышанные на митинге. И он, Коля Потапов, — участник этих событий! Коля сжал рукоятку нагана, ощупал пачки патронов, оттягивавшие карман, и стал протискиваться через плотную стену матросов к борту.

«Амур» медленно отваливал от причала. Он низко сидел в воде, отягощенный необычным грузом. Больше двух тысяч матросов заполнили его палубы, но он упрямо резал волну, а в кильватере за ним вытягивались другие корабли, тоже