Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза Страница 2

Такая акцентировка, равно как и напряженный интерес к этическим моментам, — сильная сторона всей прозы Тадеуша Брезы. Еще в «Адаме Грывалде» он проявил сознательное пренебрежение к напряженности и динамичности действия, полагая, что сюжет не должен узурпировать все внимание читателя и отвлекать от того главного, что должен сказать художник. Во всех романах Брезы фабула играет роль вспомогательную, второстепенную. Исключение составляет лишь «Валтасаров пир» (1952, русский перевод 1976), где автору понадобился острый, почти детективный сюжет, разворачивающийся вокруг попыток переправить вскоре после войны из Варшавы за границу фамильную собственность одного из эмигрантов — полотно Веронезе (которое оказывается подделкой).

В отличие от этого в «Стенах Иерихона» отсутствует интрига, так же как нет там и главного героя. Давно известно, что не существует единой «формулы» романа. «Если «Дон Кихот» — роман, то роман ли «Западня»?» — задавался вопросом Мопассан, пришедший к заключению, что цель писателя «вовсе не в том, чтобы рассказать нам какую-нибудь историю, позабавить или растрогать нас, но в том, чтобы заставить нас мыслить, постигнуть глубокий и скрытый смысл событий».

Глубокий и скрытый смысл событий вырисовывается в «Стенах Иерихона» из калейдоскопа мелькающих лиц, из коллажа свободно смонтированных сцен. Открывается книга эпизодом, в основу которого положено реальное событие: перезахоронение останков последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, переданных в 1938 году советским правительством Польше. Незадолго перед этим скончался Пилсудский, которого похоронили в Кракове на Вавеле — традиционном месте королевских погребений. И польские власти, благоговевшие перед памятью маршала, сочли неуместным, чтобы прах «русофила» Понятовского покоился рядом с «начальником государства». Поэтому прибывший из Ленинграда гроб был ночью тайно замурован в усыпальнице Чарторыйских в Волчине, где родился король. Общественное мнение по этому поводу разделилось, что выявляется у Брезы в столкновении различных точек зрения: официальной, которой придерживается высокопоставленный чиновник президиума Совета Министров Ельский; цинично-настороженной, представленной офицером контрразведки Козицом, «дегустатором коммунистов», видящим и тут какие-то «московские козни», иронически-трезвой — князя Медекши; крестьянски-почтительной — солтыса Сача и недоуменно-равнодушной — воеводы Черского…

Столь резкое расхождение мнений по конкретному поводу отражает расстановку сил в тогдашней Польше и отсутствие согласия между ними по многим важным вопросам. Одновременно уже первые страницы романа дают представление о писательской манере Брезы, который обычно воздерживается от навязывания авторских оценок тех или иных событий, ситуаций, а старается высветить их изнутри. Галерея выведенных им персонажей состоит не из портретов, а как бы из автопортретов, разглядываемых художником вместе с нами и лишь слегка подправляемых тонкой кистью иронии, а также получающих время от времени дополнительное освещение со стороны.

Подобно многим другим мастерам, Тадеуш Бреза шел к высокой простоте своей поздней прозы через упоение властью над словом, следы чего нетрудно обнаружить в «Стенах Иерихона». Здесь немало афористических вкраплений, метафорической пышности и броской экспрессивности выражений (у капитана Козица «скомканное сном лицо»; он «нацелил», а князь Медекша «ввинтил» взгляд в Ельского и т. п.). Писателя даже упрекали за излишнюю густоту того словесного раствора, который пошел на сооружение «Стен Иерихона». Вместе с тем показательно суждение столь строгого ценителя, как поэт Юлиан Пшибось, отметивший новаторство автора романа: «В стиле Брезы передано то, что кажется невозможным передать письменным словом, — это жест, гримаса, улыбка, сопровождающие произносимые слова, и тогда слово, дополненное живым присутствием говорящего, вмещает не только то, что оно значит, оно вмещает в себя гораздо больше…»

Неоднократно переиздававшийся роман Брезы привлекает как своими художественными достоинствами, так и безжалостным обнажением политических кулис в довоенной Польше. Центральное место в этом смысле, да и в композиции книги, занимает сцена большого приема у Штемлера. Как и в «Дзядах» у Мицкевича, бал становится как бы своеобразным барометром социальной атмосферы.

Богатый еврей-предприниматель Штемлер, откровенно заявляющий, что не он боится революции, а его деньги, испытывает к ним особую «нежность», то есть, попросту говоря, паталогически скуп. Но он понимает: для поддержания реноме необходимо раскошеливаться — и закатывает светский раут. К нему в дом приходят представители правящей верхушки — министр юстиции Яшма; важный сановник Дитрих; бывший министр финансов, едва не ставший премьером, Костопольский и молодые, но преуспевающие правительственные чиновники, помышляющие уже о том, чтобы потеснить «стариков» у штурвала государственного корабля, — Ельский и его друзья: советник министерства иностранных дел Генрик Дикерт, прокурор Скирлинский. Здесь же официозный бард-позер Болдажевский и его дочь Товитка, знаменитая балерина Завиша, рыцарь мальтийского ордена граф Тужицкий, а также участники фашистского «движения» — Чатковский, Мотыч, Говорек, Кристина Медекша…

На этом «балу манекенов» перед нами предстает паноптикум «элиты» тогдашней Польши, людей, погрязших в коррупции, погруженных в политические и любовные интриги, финансовые и судебные махинации. Все они ставят интересы личные неизмеримо выше государственных. Прикрывают собственное моральное разложение демагогическими лозунгами о необходимости сплочения и укрепления «духа» нации. Проводившаяся Пилсудским и пилсудчиками «санация» обернулась не оздоровлением Польши, а тяжелым гангренозным поражением всех сфер ее жизни.

К такому диагнозу подводит читателя Тадеуш Бреза в своей дилогии, где он не только раскрывает секреты механизма власти в польском буржуазном государстве, но и показывает идейно-нравственный кризис, охвативший определенные круги польской интеллигенции и молодежи. «Большая политика» в стране находилась тогда в руках азартных «игроков» с сильно развитыми «железами власти», вроде Яшчи; именно такие, как он, позорно бросили потом Польшу на произвол судьбы (вспомним отнюдь не вымышленных президента Мосьцицкого, маршала Рыдз-Смиглого, полковника Бека) и бежали за границу буквально через несколько дней после нападения Гитлера. Еще раньше, лишь только почувствовав, что «давление в мире возрастает», пытается удрать в Аргентину с награбленной валютой Костопольский. Для этого необходим дипломатический паспорт, и, чтобы получить его, он шантажирует Ельского. Тот в юности «ощупывал левый берег» — интересовался марксизмом, думая приспособиться к нему или приспособить его к своим целям, но вырос в прожженного конъюнктурщика. Он тщеславно мечтает о том, что их поколение должно принести с собой новый стиль жизни и стиль правления страной. Ельский и иже с ним, быть может, умнее, образованнее и обладают лучшими манерами, чем старые соратники Пилсудского, но и они столь же обособлены от действительного положения дел в Польше и в Европе и имеют столь же смутное представление о порядочности и морали.

Раздоры в стане «санации» непринципиальны, это лишь паучья возня вокруг лакомого куска. Желая сохранить его за собой, правительство идет на заигрывание с фашиствующими молодчиками, которые все больше наглеют. Они затевают погромы и провокации, инспирируют