Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд Страница 2

Глава первая

Берлин, июнь 1930 г.

Их ожидание растянулось в вечность. Квартира застыла в недвижности и тишине; только шторы колыхались и вздымались под дуновением ветра, как корабельные паруса. Открыв окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха, Фрея поразилась резкому, сладковатому аромату цветущих лип. Удивительно, но внешний мир по-прежнему существовал! А она и не замечала этого – всецело сосредоточенная на затрудненном дыхании и сдавленных стонах матери. Ингрид ворочалась и беспокойно металась в постели уже несколько дней, настолько долгих, что дни казались неделями. А всего в нескольких улицах от них река Шпрее спокойно и уверенно текла к центру Берлина, мимо здания Рейхстага и дальше, через парк Тиргартен, к великолепному дворцу Шарлоттенбург, прежде чем устремиться за город, в сельские просторы, и донести свои воды до моря. А люди, жившие в городе, поднимали свои лица, чтобы вдохнуть полной грудью пьянящий аромат и насладиться преходящими летними деньками, пятнистым солнечным светом, пробивавшемся сквозь сердцевидные листья, и пчелами, жужжавшими над клейкими желтыми цветками.

«Выйди на улицу, к нам», – зашелестев ветвями, позвали деревья Фрею, и она на миг прикрыла глаза, застыв у окна гостиной со скрещенными на груди руками.

Ее назвали Фреей в честь богини любви и правды, обитавшей в липовых кронах. «Ты никогда не сможешь солгать, стоя под липой», – не раз повторяла ей мать. И вот теперь Фрея наконец вынужденно признала: та история, которой она тешила себя месяцами – о том, что Ингрид поправится и их семья сохранится (изможденная, но уцелевшая в полном составе) – была лишь плодом надежды, принятием желаемого за действительное. В тот день им позвонил доктор. И предупредил, что фрау Амзель осталось недолго. Ее время пришло, и Фрея вдруг осознала: ей уже никогда не суждено вдохнуть запах лип с невинным удовольствием. Мать в последние часы приутихла: лошадиная доза морфина увлекла ее надолго в сонное беспамятство, лишь изредка прерывавшееся прояснением сознания. А интервалы между ее прерывистыми вдохами так удлинились, что Фрея не раз наклонялась к ней со стула у кровати и под бешеный стук перепуганного сердца не сводила глаз с материнской груди – ожидая, когда она хоть чуть-чуть приподнимется. Ей невыносима была мысль о кончине Ингрид и вместе с тем хотелось, чтобы эта пытка закончилась. Мать слишком долго страдала и мучилась, она заслужила упокоения.

И сейчас Фрея, стоя у окна гостиной, ждала, а у постели Ингрид в ее спальне сидел Отто. Наверное, прощался с ней, хотя представить это было трудно. От волнения Отто стал сам не свой. Вдохнув еще раз ароматный воздух, Фрея снова закрыла глаза. И простояла так, продлевая момент, до тех пор, пока ее не заставил обернуться скрип открывшейся двери спальни.

– Она хочет видеть тебя, – пробормотал Отто и с опущенными глазами, избегая вопрошающего взгляда Фреи, прошагал мимо.

Будь их отношения другими, она, возможно, попыталась бы утешить его. А так… ее сочувствие лишь возмутило бы Отто. Ей дозволялось заплакать, потому что она была девушкой и на два года младше. Но допустить, чтобы его посчитали слабым и ранимым, Отто не мог. Силу – вот что он ценил: способность выдержать град ударов и опять пойти вперед. Фрея восхищалась своим братом и, наверное, так же любила его. Но в то же время слегка побаивалась. Поэтому лишь слабо кивнула, притворившись, будто не заметила его расстройства. За последние несколько недель вся их семья привыкла притворяться. Если бы они признали и приняли вероятность того, что матери не поправиться, они, возможно, проводили бы гораздо больше времени за разговорами с ней (пока Ингрид могла говорить), разделяли бы свои чувства и эмоции, которые были чересчур тягостными, чтобы выносить их в одиночку, и строили планы на будущее. Но момент для этого был упущен, и теперь им осталось пройти по незнакомой стезе в молчании и в одиночку, в меру собственных сил.

Те несколько шагов, что прошла Фрея до постели матери, показались ей бесконечными. Ноги вдруг ослабели и стали подкашиваться, а влажные ладони пришлось вытереть о заношенное платье с уже затхлым душком (она ходила в нем последние три дня). Ингрид лежала в кровати – на подложенных подушках, с закрытыми глазами. От нее уже не пахло чистым бельем, свежим хлебом или теплыми пряными булочками, только что вынутыми из духовки; теперь от нее исходил неприятный запах дезинфекции и прелых простыней. Мать уже пребывала в пограничье между жизнью и смертью.

– Моя милая девочка, – пробормотала она, приоткрыв глаза и поглаживая волосы Фреи. – Мое маленькое сокровище. Сколько радости ты… мне… приносила…

Каждое слово давалось Ингрид с усилием.

– Я люблю тебя, мамочка…

До чего же банально прозвучали эти слова! Хотя какое это имело значение? Они с матерью всегда были близки, всегда улавливали настроение друг друга, находились на одной волне. Ингрид не могла не понимать, что сейчас чувствовала ее дочь. И лгать и притворяться нужды не было. Кроме них здесь никого больше не было, а их сердца бились в такт.

– Мне будет недоставать тебя, мама… очень сильно, – выдавила Фрея, хотя не собиралась ничего говорить.

Ингрид вздохнула.

– Мне жаль, любимая. Но ты…

Голос матери заглох, взгляд устремился к стакану с водой на прикроватной тумбочке.

Фрея помогла ей отпить глоток, мгновенно вызвавший приступ кашля и лишивший и без того измученную Ингрид последних сил. Вновь откинувшись на подушки, она позволила дочери, опустившейся на колени подле кровати, вытереть лицо салфеткой с лавандовым ароматом.

Какое-то время они безмолвствовали. Фрея даже подумала, что мать заснула. Как вдруг Ингрид резко распахнула веки и вперила в ее глаза пристальный взгляд. Что она хотела в них увидеть? О чем думала? Страшилась ли того, что неминуемо должно было случиться?

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Ингрид пробормотала:

– Ты должна быть… сильной.

– Конечно. – Фрея сжала исхудавшую, холодную руку матери. – Не тревожься за нас. Я присмотрю за Отто и папой.

– Нет! – Борясь за каждый вдох, Ингрид попыталась присесть, но в бессилии рухнула на подушки. – Ты должна… уехать отсюда. Найти себя, свое призвание и… следовать ему. Не зная, как отреагировать, Фрея не сказала ни слова. – Пообещай мне! – потребовала мать, так сильно стиснув пальцы дочери, что Фрея невольно поморщилась.

– Я обещаю, – поспешила ответить она.

Ингрид кивнула, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону.

– Приведи Эрнста, – прошептала она так тихо, что Фрея едва расслышала просьбу.

– Да, конечно.

Поцеловав Ингрид в щеку, она помедлила